Под защитой стального серафима - Кара Уайлд

— Я перенесу нас через бездну, — говорю я. — Нам не обязательно ступать на мост.

— Ты уверен? — Она вглядывается в моё лицо. — Я не хочу, чтобы ты делал то, что доставляет тебе дискомфорт.

Я смеюсь, но в этом смехе нет веселья.

— Ты слишком заботлива по отношению к простой машине.

Её выражение лица меняется. Обеспокоенность исчезает, её сменяет хмурый взгляд.

— Кажется, мы уже решили, что ты не машина, Кастиен. Мне не нравится слышать, как ты так говоришь о себе.

Моё Эфирное Ядро пульсирует от её слов. Благоговение, которое я должен хранить для Бога и святых, переполняет меня — и направлено оно на неё. Она — вся из манящей плоти и нежной кожи. Я хочу её всю.

— Я буду вести себя хорошо, обещаю, — говорит она. — И ты ведь можешь сделать это быстро, да? Просто перенеси нас, и всё. Нам не нужно об этом говорить или даже думать.

Это ранит. Я предпочел бы, чтобы Джесса думала обо мне, о нас, о том невозможном чувстве, что висит между нами, когда мы рядом. Но она права. Так лучше. Мы не можем быть ничем большим, чем мы есть.

— Держись за меня, — говорю я и наклоняюсь, подхватывая её, прежде чем кто-либо из нас успеет передумать.

Она обвивает руками мою шею и прижимается боком к моей груди. Она идеально помещается в моих руках. Словно моё тело было создано именно с этой целью: носить её, держать её, беречь её — близко, моей.

Я расправляю крылья и взлетаю.

Перелёт занимает меньше двух минут. Бездна под нами становится глубже, рёв реки — тише, а разрушенный мост превращается в тонкую линию. Я прижимаю её крепче, чем необходимо, и она не жалуется. Воздух глубоко под землёй холодный, и она жмётся ближе к моему теплу, её пальцы сжимают затылок, где скрыт порт в основании черепа. Её рука так близко к одной из самых уязвимых моих точек, но я не отстраняюсь. Я не хочу этого.

Я приземляюсь на другой стороне.

Я не отпускаю её.

Она не просит меня об этом.

Я смотрю вниз на неё, на своих руках, а она уже смотрит на меня. Её губы приоткрыты, дыхание частое, а лицо повёрнуто к моему под углом, который означает только одно. Она выглядит так, словно собирается меня поцеловать, и несколько секунд я стою неподвижно, держа её, ожидая, желая этого больше всего на свете.

Джесса не целует меня. Вместо этого она шевелится, соскальзывая вниз, и трение её тела о мой скрытый пах с эрекцией оказывается невыносимым. Я немедленно опускаю её, и она делает шаг назад, увеличивая дистанцию.

Она прочищает горло.

Я киваю.

— Ну, — говорит она. — Думаю, продолжим.

— Да, — отвечаю я. — После тебя.

Напряжение такое, что хоть ножом режь. О Господи, я начинаю мыслить клишированно. Что этот мужчина со мной делает? Нет, не мужчина… Мне нужно постоянно напоминать себе. Ангел. Серафим. Сделан из стали. Робот, который на самом деле никакой не робот, потому что звучит куда человечнее, чем большинство реальных мужчин, которых я встречала.

Мы идём по очередному туннелю минут двадцать, когда проход выводит нас в такое место, что я останавливаюсь как вкопанная. Челюсть сама собой падает вниз.

— Какого чёрта?

Я поворачиваюсь к Кастиену и начинаю прыгать на месте, как полная маньячка, смеясь так сильно, что едва могу дышать. Он смотрит на меня так, будто я окончательно сошла с ума.

— Что это? — в его голосе слышны нотки растерянности. — Это иллюзия? У нас галлюцинации? В воздухе что-то есть? Какой-то ядовитый газ заставляет меня видеть то, чего нет?

Я всё ещё смеюсь, но мне удаётся взять себя в руки настолько, чтобы заговорить.

— Комната настоящая, Кастиен. Совершенно настоящая.

И это правда. Мы стоим в дверях средневековой спальни, которая выглядит так, будто её украсили буквально вчера. На стенах висят дорогие гобелены, а в центре комнаты доминирует массивная кровать с балдахином, укомплектованная толстым матрасом, подушками и одеялами, которые выглядят идеально чистыми. У стены стоит деревянный стол с двумя стульями. Как только мы вошли, канделябры зажглись сами собой, залив всё вокруг мягким жёлтым светом. У изножья кровати стоит деревянный сундук.

— Я читала об этом, — говорю я ему, бросая рюкзак. — Это значит, мы близко. Сейф прямо за этой комнатой.

— Как это возможно?

— Холлоуэи построили её как место для последнего отдыха перед финальным испытанием. Они знали, что любой наследник, прошедший через «Спираль Эхо», будет психологически уничтожен, поэтому хотели дать им немного комфорта перед последним рывком. Комната поддерживается той же магией, что питает ловушки. Крупица милосердия, спрятанная в проклятии.

Я подхожу проверить примыкающую каморку и морщу нос. Там средневековый нужник и умывальник. Не идеал, но сойдет. Когда я выхожу обратно, Кастиен всё ещё стоит там, где я его оставила, озираясь по сторонам, будто ожидая, что комната исчезнет.

— Понятия не имею, сколько сейчас времени, — говорю я.

— Десять вечера, — отвечает он.

— Я вымотана, голодна, и у меня всё болит. Нам нужно отдохнуть пару часов, прежде чем идти к сейфу. Это испытание тоже не из лёгких. Мне нужно собрать мысли в кучу, если я хочу его пройти.

— Понимаю.

Кастиен выбирает один из стульев и садится. Спина прямая, руки лежат на коленях. Выглядит как статуя.

Я хмурюсь.

— Что ты делаешь?

— Мне не нужен отдых. Я не сплю.

— А что ты делаешь вместо этого?

— Раз в три дня я перехожу в режим часового на два часа для дефрагментации систем, но при этом сохраняю бдительность.

— Должно быть, приятно. А теперь представь, сколько времени я трачу на сон.

Я направляюсь в пристройку, чтобы воспользоваться нужником и немного умыться. Впервые за весь день между нами есть стена, и я понимаю, что эта ночь будет странной. Нам придётся делить комнату, и я буду спать, пока он стоит на страже. Но я так устала, что, думаю, это не станет проблемой.

Когда я выхожу, я открываю деревянный сундук и нахожу именно то, на что надеялась. Сверху лежит средневековая ночная сорочка, а под ней — припасы в плетёной корзине: сушёная еда, которая выглядит так, будто её приготовили сегодня утром, вино и бутылка чистой воды.

Я вытаскиваю сорочку, и Кастиен отворачивается. Я принимаю это как разрешение переодеться. Сорочка из мягкого льна, с длинными рукавами, скромная, доходит до самых