Под защитой стального серафима - Кара Уайлд

лодыжек. Удивительно удобная. Я собираю еду и вино, приношу всё к столу, подготавливая тарелку с хлебом, твёрдым сыром, вяленым мясом и сухофруктами. Всё на вкус идеально, будто приготовили сегодня, а не столетия назад.

— Магия сохраняет всё и делает это безопасным для употребления, — объясняю я, наливая вино в кубок. — Хотя тебе это неинтересно, раз ты не ешь. Ещё одно благословение.

Кастиен поворачивается ко мне и кладёт руки на стол.

— Я часто забываю поесть, — говорю я между кусочками. — Когда я занималась исследованиями или готовилась к экзаменам, я так фокусировалась, что чуть не падала в обморок, прежде чем вспоминала, что голодна.

— Зачем ты так себя наказываешь?

Я смеюсь.

— Это не наказание. Просто так я функционирую, когда нахожусь в стрессе. Или, скорее, не функционирую.

Вино старое и крепкое, чувствую, как оно быстро начинает действовать, согревая меня и расслабляя мышцы. Я не привыкла к алкоголю, и половины бутылки хватает, чтобы стать смелой. Оно также «согревает» меня в другом смысле: тепло разливается внизу живота каждый раз, когда я ловлю его взгляд на себе.

Когда я заканчиваю есть, я откидываюсь на спинку стула и изучаю его лицо.

— Можно тебя спросить?

— Да.

— Что ты обо мне думаешь? По-настоящему, а не то, что ты должен говорить как мой телохранитель.

— Не уверен, что понимаю.

— Да, понимаешь. И ты не должен уметь лгать или игнорировать прямые вопросы, верно?

— Верно.

— Так скажи мне. Что ты обо мне думаешь?

Он молчит, но я терпелива. Это всё вино — я чувствую себя такой игривой, хочется подразнить его. Но я и серьёзна. Я хочу знать.

— Я думаю, ты умна, — говорит он. — Храбра до безрассудства и упряма до невозможности. Ты споришь со всем, включая концепции, существующие веками.

— Это плохо?

— Нет. Это восхитительно.

Жар разливается по груди.

— Что ещё?

— Ты красива. Впрочем, ты и сама это знаешь. Ты движешься так, будто тебе принадлежит любое место, куда ты входишь.

У меня перехватывает дыхание.

— Что-то ещё?

Его голос становится ниже.

— Ты заставляешь меня хотеть того, чего я не должен хотеть. Чувствовать то, что не должен чувствовать.

— Было бы так уж плохо, если бы мы немного поэкспериментировали? Мы нравимся друг другу. Я хочу тебя, а ты хочешь меня.

Я прикусываю нижнюю губу и хлопаю ресницами, глядя на него. Я веду себя слишком очевидно, но мне плевать. С ним, думаю, очевидность — ключ к успеху.

— Джесса…

— Я знаю, что ты не хотел анатомию, которая у тебя есть, но, может, она дана тебе не просто так? Разве всё в жизни не происходит не просто так?

Его руки сжимаются в кулаки на столе.

— Это только твоё любопытство? — спрашивает он.

Я серьёзно обдумываю это, затем качаю головой.

— Нет. В смысле, да, но не только любопытство. Не знаю, как объяснить.

— Тебе не нужно объясняться передо мной.

— Секс — это не грех, если двое людей нравятся друг другу и есть согласие, Кастиен.

— Если это вне брака — грех.

Я смеюсь. Знаю, звучит пренебрежительно, даже грубо, но ничего не могу с собой поделать.

— Брак — это концепция, придуманная обществом. Он не священен, он практичен.

Он качает головой.

Это то, о чём я спорила раньше. Моя подруга Дениз не слушала, когда я пыталась объяснить это до того, как вышла за того контролирующего придурка, которого называет мужем. Теперь она заперта с двумя маленькими детьми и мужчиной, который проверяет её телефон и не пускает никуда одну. Кто-то может назвать меня циничной из-за таких мыслей, но я просто не наивна.

— Ты считаешь, я не права? — давлю я. — Ты ведь прочитал сотни книг, изучал историю. Даже если ты был заперт в катакомбах и бункере большую часть времени, ты точно знаешь, как всё началось.

Кастиен слегка склоняет голову, отводя взгляд. Перемена в его поведении говорит мне, что спорить на этот счет он не станет. Напротив, он готов признать мою правоту.

— Первые задокументированные брачные церемонии датируются примерно 2350 годом до н. э. в Месопотамии, — говорит он. — До этого люди жили в свободно организованных группах с множеством партнеров. Когда охотники-собиратели перешли к оседлому земледелию, им потребовались более стабильные структуры.

— Именно. И зачем им понадобились эти структуры?

— Чтобы объединять семьи и сохранять богатство в рамках родословной. Чтобы создавать альянсы для экономической и политической выгоды.

Его голос звучит неохотно, словно ему не нравится признавать реалии жизни. Ещё одна человеческая черта, на мой скромный взгляд.

— Верно. Брак был не про любовь, Бога или священные узы. Он был про собственность и власть. Тысячи лет это был способ получить родственников и расширить рабочую силу семьи. Женщин привязывали к мужчинам, чтобы они знали, какие дети их. Это была деловая сделка.

— Церковь…

— Вмешалась гораздо позже, и даже тогда это было про контроль. — Я становлюсь слишком страстной в этом обсуждении. Нужно притормозить. — Браки по любви стали обычным явлением только около двухсот пятидесяти лет назад. До этого, если ты выходила замуж по любви, а не по практическим соображениям, общество смотрело на тебя свысока.

Глаза Кастиена снова находят мои. Он кивает.

— Ты права.

— Я знаю, что права. Но слушай… Это не значит, что я не верю в брак или не уважаю людей, которые женятся по любви. Или по любой другой причине, если двое взрослых людей осознают свои намерения. Я просто считаю, что умнее осознавать: брак в своей основе — социальный контракт, и двое людей должны очень хорошо узнать друг друга, прежде чем сделать этот шаг.

Я встаю со стула и обхожу стол. Он не отодвигается. Сердце колотится, но я протягиваю руку и касаюсь его лица, ведя пальцами по стальной щеке вниз к челюсти. Его глаза сияют ярче — единственный признак того, что моё прикосновение на него влияет.

— Хочешь, я покажу тебе? — шепчу я.

— Покажешь что?

— Как хорошо это может быть. Как здорово, если ты просто дашь себе разрешение.

Я продолжаю ласкать его лицо, пока он обдумывает моё предложение, большой палец чертит острую линию его челюсти. Я терпелива. Если скажет «нет» — отступлю и никогда больше не заговорю об этом. Не стану давить на него больше, чем он может выдержать.

Но тут его руки поднимаются и хватают меня за талию, притягивая ближе, пока я не оказываюсь между его коленей.

— Покажи мне, Джезабель.

Всего лишь на этот раз я позволю себе согрешить. Пятая заповедь поднимает голову, заставляя мою