Под защитой стального серафима - Кара Уайлд

Наконец лестница заканчивается. Мы оказываемся в новом коридоре, и воцаряется тишина. Я слышу своё собственное тяжёлое дыхание, а от Кастиена исходит мягкое жужжание. Я не знаю, что оно означает.

Я напряжена, мышцы свело, я готовлюсь к какому-то ужасу, который, как я уверена, нас ждёт. Ничего не происходит. Тишина насмехается над нами, и я на мгновение задаюсь вопросом, не вообразила ли я всё это.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Кастиена, мой взгляд скользит от его груди к лицу. Его глаза сияют ярче, чем когда-либо. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, хотя не уверена, что именно, но он твёрдо меня останавливает.

— Не надо.

Что ж, пожалуй, он прав. Я закрываю рот, признавая, что так действительно будет лучше, разворачиваюсь и иду дальше.

Я обречён на Ад. Хотя, если вспомнить, что моя душа — искусственная, то, возможно, меня ждёт небытие — вне зависимости от того, соблюдаю я свои десять заповедей или нет.

Мысли не останавливаются. Они петляют и извиваются, кружатся на месте точно так же, как лестница, уводившая нас в темноту. И каждый раз, когда мне кажется, что я нашёл твёрдую почву, снова возникают те каменные лица, шепчущие её фантазии и мои — голосами, которые не замолкнут никогда. Я всё ещё слышу их. Не думаю, что когда-нибудь перестану.

Джесса идёт впереди, и я не могу оторвать глаз от того, как покачиваются её бёдра. Моя внутренняя температура поднялась настолько, что я уже не в силах её регулировать, и жар, исходящий от пластин брони, так силён, что я удивлён, почему сталь ещё не покраснела. Мой член пульсирует против сдерживающей пластины с каждым моим шагом, и это возбуждение стало постоянным — давление, которое растёт и растёт, не принося разрядки и не имея конца.

Но возбуждение — не самое страшное. Самое страшное — я знаю, что я ей нужен.

Я перебираю это в уме, пытаясь найти способ сделать это чувство менее значимым, менее разрушительным для каждого протокола, которому я следую. Может, это просто любопытство? Может, она видит во мне лишь захватывающую секс-игрушку — что-то, с чем можно поэкспериментировать один раз и уйти? Но затем я вспоминаю, что она сказала, когда мы были в горячем источнике, как она спорила со мной, пытаясь доказать, что я мыслю и чувствую, как человек. Она не питает ко мне презрения. Она не считает меня объектом. И это знание делает с моим Эфирным Ядром то, чему я не могу найти название. Это расширение, перекалибровка — будто мои системы адаптируются, чтобы вместить больше, чем в них было заложено при создании.

Я никогда не чувствовал ничего с такой интенсивностью. За пятьсот лет существования.

Это и есть любовь?

Я читал о любви. Сотни книг на нескольких языках, и в каждой описывалось именно это. Поклонение. Потребность поставить одного человека выше всего остального. Готовность принести в жертву что угодно ради этого единственного существа. Я всегда думал, что эти книги описывают человеческий опыт, который я могу изучать, но никогда не пойму. Теперь я понимаю, и это понимание страшнее, чем всё, что могли подбросить нам эти проклятые пещеры.

Джесса не чувствует того же. Она, возможно, открыта к физической стороне, достаточно любопытна, чтобы исследовать, каково это — прикасаться ко мне, но это не одно и то же. Мне нужно больше, чем её любопытство. Больше, чем её тело. Я хочу, чтобы она смотрела на меня так же, как я смотрю на неё. Это желание растёт внутри, пока не становится громче моих заповедей, правдивее законов, которые Да Винчи выгравировал на моём ядре.

Коридор сужается, когда мы спускаемся глубже, и я прижимаю крылья плотнее к спине. Каменные стены смыкаются, скрежеща по моим плечам, и мне приходится поворачиваться боком, протискиваясь через участки, где я едва прохожу. Джесса проскальзывает легко — её маленькое тело на этот раз преимущество — и она несколько раз оглядывается, проверяя, иду ли я. Иду. Я всегда буду идти следом за ней.

Коридор без предупреждения выводит нас в массивную камеру, и перемена масштаба ошеломляет. Перед нами раскинулся узкий каменный мост через пропасть, настолько глубокую, что дно теряется во тьме. Далеко внизу слышен шум подземной реки, эхом отдающийся в огромном пространстве. Сам мост — древняя средневековая конструкция, едва шириной в одного человека. Я вижу провалы там, где камни выпали, оставляя пустоту.

Джесса останавливается у края, глядя в бездну, затем поворачивается ко мне.

— Это Мост, — говорит она, и я замечаю, что её голос осторожен и выверен — как будто мы не слышали только что самые грязные фантазии друг друга. — Камни выглядят прочными, но некоторые из них спроектированы так, чтобы рухнуть под весом. Невозможно понять, какие удержат, а какие нет, пока не наступишь на них.

— Сколько там провалов? — спрашиваю я.

Она считает, указывая пальцем:

— Как минимум шесть. Это те места, где люди падали. — Она делает паузу. — Некоторые из целых камней тоже могут быть ловушками.

Она отходит от края и осматривает камеру, наклонив голову, чтобы изучить потолок. Он уходит в темноту на сотни метров вверх. Никаких выступов, никаких карнизов, никаких обходных путей. Она смотрит на стены по обе стороны от пропасти. Сплошная скала, отвесные обрывы. Затем её глаза перемещаются на мои крылья и задерживаются там на секунду, прежде чем она отворачивается и молчит.

Я знаю, о чём она думает. Она права. Для меня это даже не настоящее испытание. Я мог бы перенести нас обоих через пропасть за считанные минуты, и никакой предательский камень не имел бы значения. Но она не попросит. После Спирали, после всего, что было сказано и выставлено напоказ между нами, она не попросит меня взять её на руки. Она предпочтёт рискнуть мостом.

И я должен позволить ей это. Если я прикоснусь к ней сейчас, прижму к груди, почувствую её тепло и биение сердца — я не смогу сдержаться. Больше нет. Зная то, что я знаю. Искусственные души тоже можно потерять, и моя висит на волоске, таком тонком, что я чувствую, как он рвётся с каждым её вдохом рядом. Если я обниму её, а она обнимет меня в ответ, никто из нас не остановится до того, как случится нечто запретное.

Я делаю