Под защитой стального серафима - Кара Уайлд

Он жестом приглашает меня подойти.

— Иди прямо за мной, прижавшись к моей спине. Не отпускай меня и не сворачивай с моего пути.

Я собираю аптечку и встаю, прихрамывая. Порез пульсирует в такт сердцу, но терпимо.

— Разрешение обнять тебя сзади? — хихикаю я.

Он на мгновение медлит, и эта заминка вызывает любопытство. Зачем машине раздумывать над простой тактической задачей? Но потом он кивает и поворачивается, подставляя свою широкую стальную спину.

Я прижимаюсь к нему, обхватываю его за талию руками, и он корректирует положение крыльев, создавая вокруг меня защитный щит. Такая поза ставит меня в интимный контакт с нижней частью его спины, не говоря уже о его очень твёрдом заде.

Мы начинаем идти, и я ступаю точно туда, куда ступает он, попадая в ритм. Мелодия, звучащая под нашими ногами, пугающая и прекрасная — печальный григорианский хорал, эхом разносящийся по коридору, как похоронная песнь. Каждая нота висит в воздухе, пока не начнётся следующая, создавая неземную гармонию, от которой по коже бегут мурашки.

На полпути он делает неверный шаг. Лезвие вылетает и ударяет его прямо в бок шеи. Он замирает. Я ахаю и вцепляюсь в него, руки судорожно сжимаются вокруг талии, страх пронизывает меня.

Через мгновение, которое кажется вечностью, лезвие уходит обратно в стену. Он потирает шею в месте удара — жест настолько человеческий, что у меня сжимается сердце — и смотрит сверху вниз на меня.

— Я в порядке.

— Прости, — шепчу я. — Я знаю, что ты ничего не чувствуешь, но это варварство — получать удары снова и снова ради меня.

— Это моя работа, — просто отвечает он. — Мне за это платят.

— От этого только хуже.

После этого мы не разговариваем, просто продолжаем идти в ритме средневекового хорала, пока не выходим из коридора в пространство, от которого перехватывает дыхание.

Пещера раскинулась перед нами, как внутренность жеоды: каждая поверхность покрыта кристаллическими образованиями, которые ловят и умножают свет моего фонарика и его глаз. Стены и потолок искрятся и мерцают, создавая световое шоу, отчего всё пространство светится мягким сиянием.

Камера колоссальная, размером с собор, с естественными кристаллическими колоннами, тянущимися от пола до потолка. Сталактиты и сталагмиты срослись за тысячелетия, создав изящные формы, похожие на застывшие водопады или сложные люстры. В самом центре — большой бассейн с идеально прозрачной водой, настолько неподвижной, что он кажется чёрным стеклом.

С поверхности поднимается пар, и я чувствую в воздухе минеральный аромат. Акустика невероятная — каждый наш звук музыкальным эхом разносится по кристаллам, создавая симфонию шёпота и перезвонов.

Я отпускаю Кастиена и иду к бассейну, заворожённая тем, как кристаллы отражаются в воде.

— Читала об этих горячих источниках. В записях говорится, что они обладают целебными свойствами.

Словно по команде, я яростно чихаю, звук отскакивает по камере затухающим эхом. Моя простуда только ухудшается, а от постоянной сырости легче не становится.

— Тогда тебе следует искупаться, — говорит Кастиен позади меня. — Вода может исцелить лодыжку. И твою простуду.

Я поворачиваюсь, поражённая тем, что в его тоне есть что-то, что не вяжется со словами. Он говорит, что мне надо искупаться, но всё его поведение кричит, что это последнее, чего он хочет. Он напряжённо стоит у входа, крылья слегка расправлены, сияющие глаза устремлены на кристаллы над нами, а не на меня или бассейн.

Противоречие настолько очевидно, что я не могу его игнорировать.

— Верно, — говорю я медленно, изучая его лицо в поисках намёка на то, что у него на уме. — Мне следует искупаться.

Я не должен был этого говорить. Не должен был предлагать ей искупаться. О чём я думал? Словно моих нескончаемых пыток было недостаточно — я просто обязан был сделать всё ещё хуже для самого себя.

Я брожу по пещере, изучая её. Кальцитовые отложения спиралями поднимаются по стенам, создавая естественные узоры. Я собираю геологические детали, то, как вода выточила эти залы в твёрдой породе… что угодно, лишь бы занять разум и проигнорировать звуки, доносящиеся из-за спины.

Кажется, будто она уже коснулась меня везде. Ну, почти везде. Мой проклятый член всё ещё пульсирует и «плачет» от того, что его игнорируют.

Я слышу, как Джесса снимает одежду, и лёгкий всплеск, когда она ступает в горячий бассейн. Затем она вздыхает — почти стонет от удовольствия. Этот звук пронзает меня насквозь. Я издаю низкое рычание, прежде чем успеваю себя остановить.

А потом до меня доходит. Я солгал.

Ранее, когда она спросила, причиняют ли мне боль лезвия, я ответил, что ничего не чувствую. Это была ложь, а ложь нарушает одну из моих главных заповедей: Ты должен говорить только правду; ложь — это ржавчина духа. Я чувствовал боль от лезвий, вонзающихся в моё тело, протыкающих крылья и рассекающих торс.

Просто я могу игнорировать подобные вещи, вытеснять их на фоновую обработку. И я не кровоточу, поэтому повреждения не влияют на меня так, как повлияли бы на того, кто состоит из плоти.

Я думаю о каждом случае, когда отклонялся от базовой программы с начала этой миссии. Список получается довольно длинным. Прошло всего двадцать четыре часа, а Джесса сумела достичь того, что «Талос Дайнэмикс» не смогли сломить месяцами систематических пыток и кондиционирования. Почему? Что в ней такого особенного? Что делает её настолько другой, что я не могу сопротивляться её влиянию?

Я никогда не испытывал ничего подобного — полного уничтожения моих убеждений и ценностей. В норме я не должен быть способен лгать, чувствовать боль или испытывать страх. Однако я боялся за её безопасность… сколько раз за сегодня?

Я скатываюсь в системные ошибки, которых не понимаю. Что-то происходит с моими фоновыми программами: слишком много сбоев одновременно создают каскадные отказы в центрах логики. Я должен исповедаться в этих отклонениях, очистить их из банков памяти, но обязан ждать до окончания миссии. А что, если к тому времени будет слишком поздно? Что, если эта миссия разрушит и развратит меня без возможности восстановления? Понимаю ли я вообще, что означает «разрушение» для существа, подобного мне?

— Мне не нравится, как выглядят эти царапины, — внезапно говорит она, прерывая мои мысли. — Ты разве не должен был мгновенно исцелиться?

Я слегка поворачиваюсь к ней, но взгляд держу прикованным к особенно интересному скоплению кристаллов на стене.

— Я исцелюсь со временем. Не беспокойся о моём состоянии.

Она вздыхает, и я слышу, как она двигается в воде.

— Знаю, не