Под защитой стального серафима - Кара Уайлд

Всё это время Кастиен не шелохнулся, не отвернулся, чтобы дать мне уединение, и не проронил ни слова. Его молчание звучит оглушительнее любого комментария, который он мог бы отпустить. Мне почти хочется, чтобы он что-то сказал — что угодно, лишь бы разбить это напряжение.

Впрочем, вполне возможно, что это напряжение существует только в моей голове.

Ради всего святого, Джесса. Помни: ты — человек, он — машина.

Я прочищаю горло.

— Прости, что пришлось делать это при тебе, — слова даются с трудом. Зубы стучат между слогами. — Но я не могла… я не могу…

Я чихаю так яростно, что сгибаюсь пополам. Тело сотрясают судороги. Ещё один чих, потом кашель — такой сухой и жесткий, что в груди всё горит, а горло, кажется, разрывается в клочья. Я не могу вздохнуть, воздух не идёт. Каждый приступ — будто что-то отрывается внутри лёгких. Глаза слезятся, нос течёт, я упираюсь руками в колени. Голова кружится, всё плывёт — приходится несколько раз моргнуть, чтобы остановить вращение комнаты. Грудь болит, и мне кажется, я чувствую привкус крови.

И тут Кастиен двигается. Он тянется ко мне.

— Я могу помочь.

Его глаза вспыхивают ярче, серебристое свечение становится почти белым. Воздух вокруг него начинает дрожать, как марево над раскаленным асфальтом в летний полдень, будто он генерирует собственную атмосферу.

Его руки обхватывают мои плечи. Они огромные. Сначала сталь кажется холодной через ткань рукавов, но затем прорывается тепло. Это не постепенное прогревание, а настоящая волна жара, которая обрушивается на моё тело.

Я вздрагиваю. Контраст между ледяным ознобом и внезапным теплом болезненный и шокирующий, но в самом лучшем смысле. Будто окунулась в горячую ванну, когда промёрзла до костей, или прижала руки к батарее, вернувшись из метели. Тепло проникает в мышцы, растекается по костям, расходясь от мест захвата волнами, которые я ощущаю всем телом.

С моих губ срывается стон, прежде чем я успеваю его подавить. Звук постыдный, но я ничего не могу с собой поделать.

— Спасибо. Это… это просто потрясающе…

Мой голос ломается на последнем слове, и колени подгибаются. Силы просто вытекают из ног, будто кто-то перерезал державшие меня нити.

Кастиен ловит меня, прежде чем я успеваю приложиться об пол. Одна рука обвивает талию, вторая поддерживает спину. Он опускается на пол, увлекая меня за собой. Я не сопротивляюсь. Не могу. У меня больше не осталось сил.

Он садится, прислонившись спиной к стене, и усаживает меня между своих бёдер, притягивая к себе. Моя спина вдавливается в его грудь, и я в очередной раз осознаю, какой он огромный, сколько пространства занимает. Я полностью им поглощена. Окружена. Его руки смыкаются вокруг меня, перекрещиваясь на животе, ладони лежат на рёбрах. Грудь — сплошной монолит, стена теплой стали. Его бёдра плотно прижимают мои, он подаёт крылья вперёд, заключая нас обоих в клетку.

Словно сижу внутри печи. Жар исходит от каждой точки соприкосновения.

Тепло Кастиена везде, неотвратимое и совершенное. Оно просачивается сквозь одежду, под кожу, проникает глубоко в центр, где засел лёд.

Дрожь утихает. Жестокий озноб, разрывавший тело, сменяется мелкой дрожью, а затем и вовсе исчезает. Мышцы разжимаются, плечи опускаются, челюсть наконец расслабляется. Облегчение такое сильное, что становится почти невыносимым. Глаза щиплет от слёз, которые так и не пролились. Мне хочется плакать от одного только осознания, что мне больше не холодно.

Я кладу голову на его грудь. Она кажется слишком тяжёлой, чтобы держать её самой.

— Не знала, что ты так умеешь, — мой голос звучит сонно. — Разогреваться, я имею в виду.

Кастиен сжимает меня чуть крепче.

— Я могу объяснить, как это работает, — говорит он.

— Мгм… мне любопытно.

— Меня создал Леонардо да Винчи в 1502 году, — начинает он. — Он не просто построил машину. Он использовал запретную алхимию, украденную из ватиканских архивов, и заточил искру жизни внутри металлической оболочки. Я не совсем робот, я — искусственная душа, помещённая в сталь.

Я медленно моргаю, пытаясь осознать это. Что значит «не робот»? И как это искусственная душа… может быть душой?

— У меня есть Эфирное Ядро, — продолжает Кастиен. — Оно находится здесь.

Одна из его рук смещается и давит на грудь за моей спиной. Теперь я понимаю, что тепло исходит именно из этой точки.

— Это источник всего. Моё сознание и мой свет. Оно генерирует бесконечную энергию и вечное движение. Это было величайшее достижение Да Винчи. Создание вечной жизни без Божьего позволения.

— Ересь, — бормочу я.

— Да. Энергия проявляется в виде света, и её можно конвертировать в тепло. Мне самому тепло не нужно. Мои системы работают при любой температуре. Ни холод, ни жара на меня не влияют. Но я могу производить его, если пожелаю. Я могу контролировать свою внутреннюю температуру и разогревать тело изнутри наружу.

Я засыпаю. Больше не могу бороться, не могу держать глаза открытыми. Тепло, безопасность и абсолютное истощение тянут меня на дно, как мощное течение.

— Значит, обычно ты так не разогреваешься, — говорю я.

— Нет.

— Но делаешь это сейчас.

— Да.

— Для меня.

Он не отвечает. Тишина тянется, но в ней нет неловкости. Возможно, ему не нужно отвечать. Может, ответ и так очевиден — в том, как он меня держит, в жаре, исходящем от каждой части его тела, в той заботе, с которой он пытается меня согреть и защитить.

Веки опускаются. Я обещаю себе, что отдохну всего минутку. Всего одну, и мы двинемся дальше.

— Ты необыкновенный, — шепчу я.

— Это неправда. Есть ещё одиннадцать таких, как я. Я не особенный.

Я заставляю себя открыть глаза в последний раз.

— Ты невероятный. Очень особенный, правда. — Я медлю, пытаясь собрать мысли сквозь туман, заполняющий голову. — Тебе стоит принять комплимент.

Тишина. А потом — так тихо, что я почти не слышу, его голос звучит едва слышным шепотом:

— Спасибо.

Я закрываю глаза.

Его грудь поднимается и опускается за моей спиной — ритм, который не является дыханием, но ощущается как таковое. Интересно, он делает это специально для меня? Но зачем? Зачем ему притворяться кем-то другим… ради меня?

Глупые мысли. Глупые, глупые мысли и глупая Джесса, приписывающая намерения и эмоции машине.

Каждый раз, когда я касаюсь её, я боюсь, что она меня разрушит.

Её тело мягкое. Я пытаюсь молиться, но слова не идут; пытаюсь прочесть заповеди, но они ускользают, прежде чем я успеваю за них уцепиться. Всё,