Под защитой стального серафима - Кара Уайлд

Его полифонический голос рокочет у него в груди, и я чувствую эту вибрацию внутренней стороной бёдер.

— Да, я в порядке, — говорю я. — Прости, я постараюсь быть осторожнее.

Мне стыдно. Его ранят, потому что я слишком отвлечена тем, насколько приятно он ощущается между моих ног, чтобы сосредоточиться на головоломке.

Я заставляю себя снова изучать символы, тянусь, чтобы провести по ним кончиками пальцев, при этом одной рукой по-прежнему держусь за его голову для равновесия. Высеченный камень кажется грубым на ощупь, и я тщательно выстраиваю в памяти генеалогическое древо, которое заучила наизусть. При каждой возможности я трусь своей промежностью о тёплый стальной затылок, убеждая себя, что это «для баланса», хотя прекрасно знаю, что трусь об него намеренно.

Движение едва уловимое, но от трения перехватывает дыхание, и мне приходится следить за тем, чтобы бёдра не подались вперёд. Неужели это неправильно? Вопрос крутится в голове в двенадцатый раз с момента нашей встречи. Если он действительно машина на искусственном интеллекте, то что я здесь, чёрт возьми, делаю?

Я ничего не смыслю в алхимии и до того, как увидела его собственными глазами, никогда не считала её реальной наукой, способной на ощутимые результаты. Его Эфирное Ядро кажется чем-то вроде замены человеческому сердцу, но если это просто продвинутый источник энергии, то он по сути остаётся машиной. Никаких чувств, никаких эмоций, просто очень сложная программа, имитирующая человечность.

Если это так, то возбуждение от него ничем не должно отличаться от возбуждения при виде нового вибратора. Он — объект, созданный для выполнения конкретных функций, и если одна из этих функций случайно включает излучение тепла между моих ног, то реакция моего тела — просто биология. Естественный процесс. Не о чем чувствовать вину.

Эта мысль делает меня смелее, и я позволяю себе плотнее прижаться к нему, указывая на следующий диск.

Интересно, есть ли у него член? Вопрос всплывает так внезапно, что я едва не произношу его вслух. Он был со мной полностью честен до сих пор, отвечая на каждый заданный вопрос. Может, просто спросить его прямо?

Стены снова стреляют дротиками, так как я даю ему неверную инструкцию, и я съёживаюсь под его крыльями. Ни одна стрела не проходит сквозь его защиту, но я стону от разочарования из-за собственной рассеянности. Сейчас не время думать о потенциальной анатомии машин или секс-игрушках. Нужно сосредоточиться.

Я снова вожу пальцами по символам, заставляя себя вспомнить графики генеалогии, которые штудировала месяцами. Древо семьи Холлоуэй тянется через столетия, и каждая ветвь и связь должны быть идеально подогнаны, иначе механизм не разблокируется. После ещё нескольких правок, когда Кастиен сдвигает массивные диски, я слышу приятный щелчок, означающий успех.

Стена с лязгом раскалывается посередине, и за ней открывается новый туннель. Я ласково хлопаю его по щеке, удивленная тем, насколько естественным кажется этот жест.

— Можешь опустить меня.

Он ставит меня на землю и немедленно делает шаг назад, увеличивая дистанцию. Я замечаю эту закономерность каждый раз после физического контакта. Он всегда отступает, будто во мне есть что-то, что заставляет его чувствовать себя неловко. Может, его датчики улавливают моё возбуждение, и программа интерпретирует его как неподобающее поведение клиента?

— Что дальше? — спрашивает он, сканируя серебристыми глазами новый проход.

— Не знаю. — Я хватаю фонарик. — Комнаты и туннели каждый раз меняют порядок, когда заходит кто-то новый. По крайней мере, я так думаю, основываясь на всех записях, что читала. Кажется, их последовательность никогда не повторяется.

Я вхожу в коридор, а Кастиен следует за мной, позволяя мне быть впереди. Проход узкий, высеченный из того же грубого камня, что и всё здесь, а на стенах от постоянной сырости блестят капли влаги.

Всего через несколько шагов я чувствую, как пол под ногой слегка проседает, будто сработала нажимная плита. Острый клинок выскакивает из стены на уровне лодыжки и полосует меня по ноге, прежде чем я успеваю среагировать. Боль резкая, острая, я вскрикиваю, отскакивая назад и едва не теряя равновесие.

Кастиен ловит меня, не давая упасть.

— Что случилось? Что такое?

Я приседаю, чтобы осмотреть рану, шипя при виде крови, сочащейся через порванные штаны.

— Дай посмотреть, — говорит он, опускаясь на колени рядом.

— Всё в порядке, это ничего, просто царапина.

Я пытаюсь отмахнуться, но, присмотревшись, понимаю, как мне повезло. Лезвие лишь задело меня, но будь я хоть на сантиметр ближе к стене — оно могло бы перерезать ахиллово сухожилие.

Я сбрасываю рюкзак и роюсь в поисках аптечки. Пока я промываю рану антисептиком и накладываю повязку, я объясняю, с чем мы, похоже, столкнулись.

— Кажется, я знаю, что это. «Коридор Лезвий». Знаю, глупое название, но оно говорит само за себя.

Порез неглубокий, но жжет, когда я обматываю лодыжку бинтом.

— Думаю, большинство тех, кто пробовал до меня, погибли здесь. Эту ловушку почти невозможно пройти. Лезвия вылетают отовсюду, и невозможно предугадать, где они ударят.

Кастиен встаёт и изучает коридор своим светящимся взглядом, обрабатывая всё, что сообщают ему датчики.

— Должна быть закономерность.

— В найденных записях о закономерностях не упоминалось, так что без понятия.

Я заканчиваю с повязкой и проверяю, могу ли опираться на ногу. Резкая боль отдаёт в рану, но ходить можно.

— Стой здесь, — говорит он.

— Кастиен, не надо…

Но он уже двигается, наступая на разные участки пола. Когда его нога наступает на определённые камни, я слышу звук, похожий на одиночную ноту пианино, звенящую в воздухе. Когда он наступает туда, где звука нет, из скрытых щелей в стенах с яростной скоростью вылетают лезвия.

Его крылья, икры и руки постоянно полосуют удары, но он даже не вздрагивает и не стонет. Я слышу только звон металла о металл, когда лезвия находят свою цель. Некоторые удары настолько мощные, что оставляют видимые вмятины, но он продолжает идти, будто это на него никак не влияет.

Через несколько минут он поворачивается ко мне. Я вижу повреждения — глубокие борозды на торсе, проколы в крыльях и царапины на руках, где лезвия зацепили его под разными углами.

— Ты в порядке? — спрашиваю я в ужасе.

— Да.

— Тебе больно?

Он бросает взгляд на особенно глубокую царапину на предплечье и пожимает плечами.

— Я ничего не чувствую.

Вот и всё. Машина до мозга костей. Мне даже не стоит беспокоиться о его ранениях, потому что боли в его мире не существует. Он создан для того, чтобы поглощать урон и продолжать функционировать.

— Это закономерность — григорианский хорал, — сообщает он мне. — Я узнаю его. Думаю, я знаю,