Под защитой стального серафима - Кара Уайлд

Стена высотой в четыре с половиной метра во всю ширину камеры, а вся поверхность покрыта резными дисками, расположенными на разной высоте — от уровня пояса до самой вершины.

Джесса подходит ближе, изучая стену.

— Это Семейное Древо, — говорит она. — Каждый диск олицетворяет члена семьи Холлоуэй, и я должна выстроить их в верном порядке, сопоставив каждого предка с нужной позицией. Я запомнила все символы, я знаю, кто есть кто, но это не значит, что я не ошибусь. — Она бросает на меня взгляд. — Неверные комбинации активируют отравленные дротики в стенах или потолке.

— Тебе не нужно обо мне беспокоиться, — говорю я. — Я прикрою тебя.

Она кивает.

— Хорошо. Начнём.

Она убирает фонарик и подходит к двум факелам, закреплённым по бокам от головоломки, зажигая их оба, так что пламя отбрасывает дрожащие блики на диски, заставляя высеченные символы оживать в мерцающем свете. Затем она делает несколько шагов назад, чтобы осмотреть всё целиком, и начинает указывать.

— Тот. Поверни его на три щелчка влево.

Я тянусь к диску, на который она указывает — он на уровне груди, и такой тяжёлый, что человеку пришлось бы попотеть. Я хватаюсь за края и тяну. Камень скрежещет.

— Отлично. Теперь тот, что выше, на два щелчка вправо.

Я делаю. Но я не думаю о задаче, потому что она стоит так близко к стене, так близко ко мне, и я расправляю крылья, заключая её в кокон, чтобы, если полетят дротики, я принял удар на себя.

— Нижний левый. Четыре щелчка. Нет, погоди… три.

Я поворачиваю, она отступает, чтобы лучше рассмотреть. Её плечо касается моей груди меньше чем на секунду. Она, кажется, не замечает. А я — ещё как.

— Тот, на щелчок вправо. Да. Теперь большой в центре.

Диск, на который она указывает, самый огромный из всех, расположен посередине. Я вцепляюсь в него и медленно сдвигаю, наблюдая за её лицом в ожидании подтверждения.

— Вот так. Это оно.

Она наклоняется ближе, глазами прослеживая линию от диска к диску, проверяя выравнивание, пока я меняю положение, чтобы она оставалась в радиусе моих крыльев. Она делает ещё шаг назад, чтобы осмотреться, и в этот раз её бедро врезается мне в бок, и она бормочет извинение.

Жар во мне снова нарастает. Я пытаюсь подавить его, но контроль выскальзывает из рук. Возбуждение не проходит, давление под пластиной постоянно, жидкости становится всё больше.

— Мне нужно, чтобы ты поднял меня, — говорит Джесса, поворачиваясь ко мне. — Я не вижу верхние диски. Резьба слишком мелкая, а они слишком высоко.

Я не двигаюсь. Она смотрит вверх, ожидая, а потом тянет руки ко мне и хихикает.

— Давай, на ручки. Сажай меня на плечи.

Были бы у меня зубы, я бы скрежетал ими. Я чувствую, как мой член плачет по ней, и нет способа отказаться, не объясняя почему, поэтому я шагаю вперёд и кладу руки ей на талию. Она такая крошечная, что мои пальцы полностью охватывают её. Я чувствую тепло её тела сквозь рубашку, мягкость плоти под моими пальцами.

Я поднимаю её и усаживаю себе на плечи. Её бёдра сдавливают мою голову с обеих сторон, и мысли рассыпаются, а ошибки множатся быстрее, чем я успеваю их исправлять. Я молюсь, чтобы не рухнуть, хотя знаю, что структурная поломка невозможна. Страх — психологический. Эмоциональный? Джесса заставляет меня усомниться в собственной искусственности.

Джесса хихикает надо мной.

— О, это неожиданно приятно. Тепло именно там, где меньше всего ожидаешь. Но я не против.

Она елозит, устраиваясь поудобнее, и её лобок трётся о затылок. Я не знаю, понимает ли она, что делает. Я стою, как вкопанный, пока она устраивается.

Интересно… если бы я был человеком, из плоти и костей, она вела бы себя так же?

Иногда мне кажется, что она видит во мне машину и относится как к машине. Она не ошибается. Я — машина. Но также я… нечто большее?

После стольких модификаций за эти века я уже не могу четко определить, что же я такое.

Я вытягиваю крылья вверх, стальные перья раскрываются и фиксируются, образуя кокон вокруг её тела. Я оставляю зазоры между перьями, чтобы она могла видеть, и подношу её ближе к стене. Руками я сжимаю её икры, чтобы она не упала, и всё моё существование сужается до ощущений: её бёдер вокруг моей головы и её лобка, прижатого к моей стали.

От его жара становится невозможно думать.

Высеченные на вращающихся дисках символы расплываются, когда на лбу выступает пот. Я понимаю, что они кажутся более выцветшими, чем в прошлый раз, когда я пыталась решить эту головоломку. А может, температура тела Кастиена так сильно «замыкает» мне мозги, что я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме тепла, исходящего от каждого сантиметра его тела.

Его крылья оборачиваются вокруг меня, как кокон, удерживая жар, который он излучает, пока воздух не становится густым и удушливым. Моя рубашка липнет к спине, щёки начинают гореть. Сталь у меня между бёдер источает тепло, просачивающееся сквозь штаны, и каждый раз, когда я ёрзаю, чтобы найти более удобный угол, это давление пускает искры прямо в мои яичники.

Я тихонько напеваю себе под нос, чтобы удержать концентрацию, и указываю на третий диск слева.

— Сдвинь его на щелчок вниз.

Кастиен подаётся плечом, чтобы дотянуться до диска, и это движение прижимает его вплотную к самой чувствительной части моего тела. Я ахаю и хватаюсь обеими руками за его голову, чтобы не потерять равновесие, когда толчок пробегает по моему клитору, заставляя меня сжимать пустоту. Пульсация, которая следует за этим, настолько острая, что мне приходится прикусить губу, чтобы не застонать. В трусиках становится влажно — моё тело отвечает на это восхитительное давление.

Я так стараюсь не тереться о него, но из-за этого жара всё кажется гиперчувствительным. Каждое его мелкое движение посылает новую волну ощущений, и я ловлю себя на том, что сжимаю его голову крепче, чем нужно, используя предлог «потери равновесия», чтобы сохранить контакт.

Последнее движение неверно, и я слышу механический щелчок, означающий ошибку. Из стен вылетает залп дротиков — не меньше шести, и я вскрикиваю, пригибаясь к шее Кастиена. Крошечные стрелки безвредно звенят, отскакивая от его стального тела и крыльев, создавая металлическую симфонию.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, задыхаясь.

— Да. С тобой всё