Берегись, чудовище! или Я - жена орка?! - Елена Амеличева

понял, но теперь они лучшие подруги, а меня считают своим главным врагом. Дружат против меня, короч. — Озадаченно посмотрел в мое лицо и пожал плечами. — И как так вышло?

Отвергнутые женщины опасны в любом возрасте. Я подавилась смехом. Не повезло маленькому орку.

— Они тебя так разукрасили? — указала на синяки у него на лице.

— Нееее, не они. Они не догнали. Пока что.

— А кто тогда?

Он понурился, промолчал.

— Ладно, идем, — я погладила мальчика по голове.

Мы вернулись к пожарищу, которое споро чистил Самайн. Уже почти все сделал, шустрый какой! Успел разобрать бОльшую часть обгоревших балок, сложив их аккуратными штабелями. Мускулы на его спине играли под кожей, а в глазах, когда он обернулся, все еще теплилась та самая, теплая улыбка.

— Помощника тебе привела, — сказала я, подталкивая Пузырика вперед.

Орк окинул мальчишку оценивающим взглядом:

— Ага. Вижу, боец закаленный. Ну что, поможешь нам?

— Конечно! — мальчуган закивал.

— Тогда бери вот это, — Самайн протянул ему короткий, но увесистый обрубок бревна, — и неси туда.

— Беру! — тот подхватил ношу и, пыхтя от натуги, потащил, куда сказано.

— С таким помощником быстро управимся, — усмехнувшись, бросил ему вслед мой супруг.

— Будем строить новую избу? — спросила я, улыбаясь.

— Будем вить гнездо, — орк привлек меня к себе. — Для нашей семьи. Согласна?

— Согласна, — прошептала, чувствуя, что щеки вновь запылали, а сердце затрепыхалось радостно.

— На пепелище всегда вырастает что-то новое, — задумчиво произнес он. — Порой куда красивее прежнего. - Посмотрим.

— Кстати, вот, спас от огня, — он взял мою руку и положил на ладонь брошку.

Ту самую, мамину, которую считала сгинувшей в пожаре по моей же собственной вине!

— Как ты умудрился? — ахнула, погладив ее, будто живую.

— Она много значит для тебя. Поэтому и выкинул в окно, чтобы пламя не добралось.

— Спасибо! — я обвила его шею и повисла на супруге. — Ты такой замечательный! — расцеловала его в щеки и рассмеялась. — Мою зеленое чудо!

— Вот, глядишь, и повышение подвезли, — он рассмеялся. — Был ужасный жаб или как там? Потом еще карась зеленый. А теперь вот зеленым чудом стал.

— Будешь язвить, переименую в чудо-юдо, — пропела я, не сводя глаз с брошки маминой.

Никак не могу наглядеться!

Да и она, такое ощущение, мне радуется. Искрится вся, переливается, сияет изнутри ярко и… словно сердце бьется. Наверное, кажется. Тут солнышко на улице яркое, вот и грезится мне.

Правда же?

Глава 28 Сон

Нет лучшего снотворного, чем тяжелая физическая работа. Умаявшись за день, мы с Самайном на скорую руку поужинали и рухнули в сено в сарайчике, что стал нашим временным пристанищем.

— Посуду-то так и не помыла… — пробормотала и зевнула во весь рот.

— Я утром помою, Чара, — отозвался муж, — ложись, надо выспаться.

— Хорошо, — кивнула и легла к нему под бочок.

Прильнула к горячему телу, улыбнулась и тут же начала падать в сон, все еще сжимая в руке мамину брошку.

Металл, холодный и тяжелый, будто впитывал в себя тепло ладони. Сквозь сон до слуха донесся шепот — медный, древний, словно голос самой земли.

— Проснись, ворожейка…

Я широко распахнула глаза и оказалось, что вокруг — поле. Не знакомые окрестности, а бескрайняя серебристая степь, где трава шумела на ветру, как тысяча шепчущих голосов. Над головой плыли две луны: одна большая и кроваво-красная, другая — тонким серпом, будто чей-то насмешливо прищуренный глаз.

И мать была тут.

Не просто воспоминание, а настоящая, живая.

Я почувствовала, как перехватило дыхание.

— Мама? — прошептала несмело, и вопрос дымным туманом поплыл вдаль, серебрясь и истончаясь на глазах, словно нить, что тянут изо всех сил во все стороны.

Женщина молча подняла руку — в пальцах она сжимала точно такую же брошь.

— Смотри, — пропела, а в голосе ее будто звенели колокольчики судьбы.

Я обернулась.

Сквозь траву шел мужчина.

Широкие шаги, уверенная походка.

Его плащ, отороченный горностаем, не шевелился на ветру, будто был соткан из теней. Лицо — прекрасное, как лезвие ножа: высокие скулы, напоминающие клинки, бледная кожа, почти прозрачная в лунном свете. Глаза — как два черных омута, в которых тонут звезды.

Он шел ко мне, и с каждым шагом брошь в моей руке горела все сильнее.

Она почти обжигала кожу, когда он подошел и остановился напротив.

— Ты звала? — спросил, и голос его был как ледяной ветер, что забирается под кожу и остается там навсегда.

Я хотела ответить, но брошь вдруг впилась в ладонь, и перед глазами все распалось.

Мужчина раздвоился.

Сквозь его черты проглянуло другое лицо — изрезанное шрамами, с горящими желтыми глазами, с оскалом, в котором было что-то… знакомое.

— Чара!

Чей-то грубый голос ворвался в сон, и мир рухнул.

Я резко села. Сердце колотилось, как пойманная в силки пичуга. Сарайчик, запах сена, сквозь щели пробивался рассвет — все прежнее и знакомое, а не такое зыбкое и непонятное. Брошь все еще зажата в потной ладони.

Сон. Это был просто сон.

Выдохнула с облегчением.

Самайн смотрел на меня, приподнявшись на локте. Глаза орка были настороженные, будто он чуял неладное.

— Что такое? — спросила его.

— Ты кричала во сне, — тихо пояснил. — Кошмар приснился?

— Да, — кивнула, медленно разжав пальцы, между которыми покоилась брошь.

— И что тебе снилось? Расскажи и пройдет.

— Не помню, — слукавила.

Почему-то не хотелось говорить об этом, переводить в слова те видения, что плыли во сне под двойной луной.

— Ты все еще напряжена, Чара, — Самайн прижал меня к себе.

— Просто маму вспомнила, — прошептала я. — Она всегда теребила брошь, когда на человека смотрела. Почему-то вдруг вспомнилось.

Я снова сжала брошку и посмотрела на мужа. Его лицо, и без того плохо различимое в сумерках, чуть подсвеченных новорожденным рассветом, будто двоилось, как воздух, прокаленный жарой. Так сильно, что казалось — сквозь привычные черты, которые знала наизусть, проступают какие-то иные, доселе неведомые.

— Идем завтракать, — орк резко поднялся. — Раз уж встали, чего тянуть. Работы сегодня немерено.

Дрожание растаяло, как и не бывало.

Но думать я теперь могла только о нем.

После еды Самайн засунул за пояс топорик и натянул кафтан. Я почувствовала, как сердце почему-то заныло.

— Ты куда? — спросила его, заканчивая развешивать на веревках только что постиранное и прополосканное в речке белье.

— К любовнице, конечно же, — ответил зеленый нахал. — Видишь, прихорашиваюсь?

— А топор зачем? Боишься, придется конкурентов отгонять?

Орк расхохотался.

— Да за деревом я, — ткнул пальцем в сторону леса. — Доски заканчиваются, новые делать буду. А что? — посерьезнел. — Боишься одна оставаться?

— Нет, — пожала плечами. — Просто соображаю, успею ли