Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина

Подобрав распущенные волосы, я собрала их в тугой пучок на затылке, завязав поясом от его халата. И начала обыскивать.

Я проверяла всё: каждый шкаф, каждую полку, пространство под кроватями и диванами, ниши за мебелью. Я поднимала вещи с осторожностью, стараясь запомнить их точное положение, чтобы потом вернуть всё как было. Я боялась оставить след. Боялась, что он узнает о моем непрошенном вторжении и это станет последней каплей.

Четыре часа. Четыре часа поиска. И ничего. Ни малейшего намека на мою кожаную сумку, на паспорт с глупой школьной фотографией, на телефон. Я нашла только свой шелковый топ, аккуратно повешенное сушиться в ванной. Там где и оставила, а под ним мои трусики.

Страшная догадка, витающая на периферии сознания, обрела форму и вес. Сумка в его машине. Все это время она была в его джипе. А значит, у меня нет ничего. Ни копейки, ни документа, удостоверяющего личность. Ни ключей от единственного места, где я могла бы спрятаться.

Мысль о новом побеге, теперь уже днем, мелькнула и тут же разбилась о реальность. Даже если я выйду на дорогу, даже если меня подберет машина… что я скажу?

Здравствуйте, я Соня Герц, меня ищут, но, пожалуйста, не увозите меня к отцу, а… куда я без ключей, вещей и денег?

Именно в этот момент, стоя у панорамного окна и бессмысленно вглядываясь в белизну, я краем глаза уловила движение. Вдали, на опушке леса появились люди. Не один, не два, а группа. Семь или восемь фигур в одинаковых синих зимних комбинезонах с яркими, светоотражающими полосами. Они шли неспешно, цепью, внимательно смотря по сторонам. Один, более высокий, держал в руках развернутую что-то похожее на бумажную карту. Другой что-то говорил в рацию. Их движения были скоординированными, деловитыми. Неагрессивными.

Сердце в груди совершило один тяжелый, гулкий удар, а потом заколотилось, как бешеное, рвущееся наружу. Узнаваемые силуэты, униформа, организованность…

Волонтеры.

Поисковый отряд. О которых говорили в новостях. Те, кого нанял или вдохновил отец. Они искали меня. Прямо здесь. Мне нужно только выйти на крыльцо.

Ледяная волна ударила снизу вверх, от ног к макушке, смывая прострацию, страх, нерешительность. Инстинкт кричал, что нужно идти к ним. Это же спасение. Цивилизация. Путь из этого кошмара.

Но следующий же миг накрыл другой волной. Осознанием. Если я выбегу к ним, они с облегчением, с улыбками отвезут меня прямиком к отцу. К тому, кто сдал меня Виктору, как вещь. К тому, кто теперь разыгрывает спектакль с убитым горем родителем. А там… там меня ждет не объятия, а расчет и расплата за побег. И Виктор с его стеклянным, ненасытным взглядом.

А если я останусь? Останусь ждать Тимофея Борзова, который пообещал «быть аккуратным» в мой первый раз, но чьи глаза обещали также долгое, влажное падение в пучину мести. Он тоже, в конце концов, говорил, что отдаст меня отцу. «Лично в руки».

И в этот момент я не знала как мне поступить… Попасть к отцу сейчас и мне конец. Дождатся Тимофея который лишит меня невинности и все равно сдаст отцу. Я не смогу его убедить не увозить меня к отцу и не швырнуть ему в ноги с высокомерным доказательством моей испорченности. Он слишком ненавидит его.

Мне в любом случае конец. Но стоит ли надеятся на Тимофея? Что мне удастся его смягчить за время что мы проведем вместе и он не отдаст меня отцу? Я не знала…

ГЛАВА 13 Дом

– Как ты посмела?! Где ты была?!

Слова врезались в сознание раньше, чем боль. Потом пришла и она. Резкая, жгучая, огненной полосой обжигающая щеку. Голова дернулась в сторону, волосы, еще сырые от снега, прилипли к губам, на которых лопнули и закровоточили обветренные трещинки. Вкус меди, страха и унижения.

Меня доставили прямо к порогу, как посылку с пометкойвозврат отправителю. Из холодной, бездушной машины волонтеров – в объятия ледяной, театральной родительской любви.

Отец за секунду до пощечины играл роль безутешного папы. Даже слезу пустил. Дрожащие руки, судорожные объятия, душащие больше, чем согревающие. Он уткнулся лицом мне в волосы, рыдая на камеры, которые, конечно же, уже отъехали, и шептал сквозь сжатые зубы…Молись Соня.

А потом, когда дверь захлопнулась, отрезав нас от внешнего мира, маска упала. Остался только он. Станислав Герц. Не отец. Судья. И палач.

Волонтеры… Их лица в промерзшем салоне внедорожника были как вырезанные из картона. Ни сочувствия, ни вопросов. Только ледяная, профессиональная отстраненность. Мужчина с рацией, тот, что первым увидел меня в окне, даже не улыбнулся.

Их синие комбинезоны казались мне вдруг не формой спасателей, а униформой надзирателей. Они не дали мне куртку. В машине дуло из всех щелей, и я тряслась, стиснув зубы, не от страха, а от холода, который проникал глубже костей. Они молчали.

Я попыталась заговорить но водитель лишь прибавил громкость радио. Моего места в их сценарии не было. Я была живым грузом, объектом, завершающим удачную операцию.

Как только мы вошли в знакомый, душный от запаха дорогой полировки и страха холл, отец схватил меня за предплечье. Его пальцы впились в мышцу с такой силой, что я вскрикнула.

Он протащил меня через весь первый этаж, не отвечая на испуганные взгляды горничной и замершего у стены повара. В гостиной, с размаху распахнув тяжелые дубовые двери, он швырнул меня в глубокое кресло у камина. Я ударилась плечом о резную деревянную ручку, боль пронзила ключицу.

– Всем – выйти! – его голос, привычно-властный, прозвучал как выстрел. За дверью засуетились, затихли. Мы остались одни. Тишина была густой, как сироп, пропитанным запахом его дорогого коньяка и моим страхом.

– Отец, я не могла по-другому… – я залезла на кресло с ногами, не заботясь о том, что носки были насквозь мокрые от снега и точно испортят обивку. Мне было страшно и голос так дрожал, что казалось еще немного и я начну заикаться. – Он приставал ко мне. Виктор. Он приехал ночью, я испугалась…

Он не дал договорить. Раздался тяжелый, свистящий выдох, будто из него выпускали пар десятилетней ярости. Я сидела, опустив голову, мокрые пряди волос занавешивали лицо, но я видела его начищенные до зеркального блеска туфли, медленно приближающиеся по персидскому ковру. Он подошел вплотную. Запах его одеколона, резкий и мужской, давил на меня. Я ненавидела этот густой травяной аромат которым