Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина

Тимофей, ошеломленный, машинально уперся, почувствовав, как под пальцами старика дрожит его собственная одежда. Он уставился на Степана, в голове пустота и нарастающее раздражение.

— Ты че, дед, совсем уж мозгом двинулся? — глухо прорычал он, пытаясь аккуратно, но твердо отцепить костлявые пальцы от своей груди.

— Ты мне зубы не заговаривай! — прошипел командир, его лицо было в сантиметрах от Тимофеева. В мутных глазах бушевала настоящая буря. — Ты где сумел подцепить эту мерзость? Ты помнишь вообще, чтоейрассказывал?!

Тимофей ощутил прилив знакомой, едкой злости от непонимания. Он привык к ясным приказам, к конкретным врагам, к понятным угрозам. Эта истерика старика была чуждой и раздражающей.

— Да что ты несешь? — его собственный голос прозвучал жестко.

— От тебя несетискрой, идиот! — Степан встряхнул его снова, и в его голосе прозвучала не только ярость, но и отчаянная, преподавательская интонация. — Ты на уроках спал мордой в учебник, когда мы ведьм проходили?!

Слово повисло в воздухе, тяжелое и нереальное. Тим выпал в осадок. Его мозг, моментально изучивший информацию через фильтры логики и опыта, наткнулся на непреодолимое противоречие. Он уставился на командира, не веря своим ушам.

— Да бред! — вырвалось у него наконец. — Этот вид встречаются реже арбитров и видящих! А этих… этих вообще по пальцам одной руки пересчитать можно. И ты знаешь, что все они под крылом у самых могущественных крыс, что стоят у власти. Встретить на улицеСоблазн… невозможно. Они слишком ценны. И слишком уязвимы. Их одних не выпускают. Очень, очень редкие ведьмы.

Он говорил заученные постулаты, аксиомы его мира. Соблазнительницы, были редкими существами, живыми реликвиями, оружием и сокровищем одновременно. Их берегли как зеницу ока. Когда-то давно их как арбитров и видящих большую часть перебили ведь они имели власть над двуликими и людьми. Соблазнительницами их начали звать как раз в то черное время ведь они начали использовать очарование не для достижения мира, а для спасения своих жизней. До того их вид называли Миротворцами. В отличии от тех же арбитров, видящих и лекарей, миротворцами могли быть исключительно женщины. Хрупкие и безбожно красивые женщины. Одним своим словом такая могла остановить вражду что тянулась годами. Сильные и слабые одновременно. Их красота была проклятьем ведь любила такая бабочка в жизни единожды и родить могла тоже только от одного.

Того, кого полюбит. А везло красавицам крайне редко. Первой всегда рождалась девочка. Она рождалась даже если мужчина с которым эта ведьма связана её не любил. Но вот второй ребенок и последующие могли получить шанс на жизнь только если любовь взаимна. Как правило - ребенок всегда был один и к рассвету своих сил его мать уже сгорала оставляя юную соблазнительницу одну против жестокого мира.

— Я знаю, как пахнут ведьмы разных ветвей, Тим, — Степан говорил теперь тише, но каждое слово было отточенным лезвием. Его взгляд буравил Тимофея, читая его, видя глубже кожи. — И запах Судьи, и Видящего, или Знахарки — сильно отличаются. Но один раз в жизни почуяв запахискры… его никогда не спутаешь. Они пахнут совершенно особенно. И от тебя сейчас несет ею, Тим. Она точно была с тобой. Была близко. И ты… — Командир принюхался снова, и его лицо исказилось гримасой, в которой было что-то от омерзения и… зависти? — Ты что, связь с ней… Ты трахалеё?!

Тимофей отпрянул так, будто его ударили. Шок был настолько полным, что на мгновение выжег все — и злость, и раздражение, и привычную уверенность. В голове, словно на вспышке света, возник образ. Соня. Ее огромные, темные, полные слез глаза. Ее хрупкие плечи. Запах… Да, запах. Не просто «весна». Что-то глубокое, сладкое, проникающее, от которого кружилась голова и зверь внутри вставал на дыбы. Он думал, это просто… она. Ее естественный аромат, смешанный со страхом и невинностью.

«Будь нежен. В мой первый раз.»

Ее слова прозвучали в памяти с новой, чудовищной силой. Первый раз. Невинность. Пробужденная Соблазнительница обладала силой, но та, что еще не пробудилась… она была просто магнитом. Живой, ходячей искрой, способной разжечь любое пламя, сама того не ведая.

— У обычного человека не может быть такой дочери. Герц бы уже возвысился с её помощью. — фраза вырвалась у Тима низким, опасным рычанием. Он не отстранялся, а наоборот, подался чуть ближе к Степану, его взгляд стал узким, острым. — Она обычная девчонка. Напуганная крольчиха. Где ей до…

— Обычные? — Степан отпустил его, но его собственный взгляд был буравящим, полным немого укора и чего-то еще Тим не разобрал. — Обычные не пахнут так, что у старых волков, нюх которых уже наполовину убит порохом и годами, сбивается дыхание. Ты не просто нашел ее, Тим. Твоего зверя на нее повело. И повело не как на добычу. Не как на врага. Ты почуял в ней то, чего в нашем проклятом мире почти не осталось. Чистый огонь. Искру. И теперь этот запах въелся в тебя. Ты принес его сюда, в самое сердце нашей братвы. Глупец.

Тимофей молчал, но это было молчание не растерянности, а стремительной, холодной переоценки всех фактов. Он прокручивал в голове моменты: невозможность выбросить ее на мороз, этот дурманящий шлейф, перебивавший даже запах страха, ярость, которая в считанные часы мутировала в желание не просто сломать, априсвоить. Его инстинкт, тот самый, звериный и неумолимый, уже все понял. Разум лишь догонял, цепляясь за логику, но сдаваясь под тяжестью очевидного.

— Пока она не пробуждена, я не спал с ней, так что… — произнес он ровно, аналитически, — она уязвима. Нет в ней силы. Ее можно контролировать.

— Именно потому она и есть пороховая бочка! — Степан отшатнулся к креслу, будто отшатываясь от глупости ученика. Его силы снова уходили, голос становился хриплым, но не менее яростным. — Спящую искру ищут все, кто хоть что-то смыслит в истинной силе. Враги ее отца, если тот, конечно, в курсе, что растит у себя за пазухой. А если не в курсе… представь, что будет, когда узнает. Или когда почует кто-то другой. Она пометила тебя запахом без близости! Ты стал ее первым маяком, Тим. Нечаянным. И самым опасным.

Тимофей отвернулся к окну. Белый, безмолвный лес внизу больше не казался