Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина

И тогда, почти не думая, движимая тем самым жгучим, опасным любопытством, что грызло меня изнутри, я спросила:

— Пап… а что сказал Виктор?

Эффект был мгновенным и пугающим. Отец не просто вздрогнул. Он дрогнул всем телом, как от удара током. Его лицо, и так напряженное, исказилось на миг чем-то похожим на паническую гримасу. Он вскочил с кресла так резко, что оно отъехало назад с противным скрипом. Его губы искривились, обнажив сжатые зубы. Он не кричал. Он даже не посмотрел на меня. Просто вылетел из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что дрогнула хрустальная подвеска на люстре, и в ушах на несколько секунд остался оглушительный, унизительный грохот.

Я осталась одна в звенящей тишине. Сердце колотилось где-то в горле. Ответ был получен. Более чем красноречивый. Виктор был не просто партнером, не просто «перспективным человеком». Он был тем, перед кем трепетал сам Станислав Герц. Темной силой, в чье присутствии даже этот домашний тиран превратился в испуганного мальчишку. А ведь пока была жива мама отец был похож на распушившего хвост павлина и сиял величием и высокомерием. Конечно… Я вообще не понимала, что такая красавица нашла в этом человеке. Грязь и жестокость. Именно благодаря моей матери он обрел статус и смог закончить институт.

Я легла на кровать думая о том, что мама была прекрасным человеком. Очень богатой девушкой и умной. Она влюбилась в деревенского паренька который учился с ней в одном институте… А сейчас он живет в доме который достался маме от родителей и использует меня как разменную монету… Ведь если бы она его не полюбила он так и остался бы деревенским парнем и даже образования не потянул. Даже бабуля говорила что он никогда учиться не хотел… Все какая то муть на уме у него была. Он хоть и был ее сыном но бабуля не любила когда он приезжал. Маму мою любила и меня, а вот своего собственного сына не привечала. Но так и не говорила почему.

Возвращаясь к мысли о том, что отец так боится Виктора, то что ждет меня? Теперь, когда я вернулась в клетку, а охранник у клетки оказался куда страшнее, чем я думала? Холодный пот выступил на спине. Я снова натянула одеяло с головой, пытаясь спрятаться, стать невидимой. Даже ключей от квартиры маминой секретной не было. И черт от несекретной тоже… Мама, ну почему так рано..

Но от этого нового знания, тяжелого и ядовитого, спрятаться было невозможно. Окно в побег захлопнулось. А дверь в еще более страшную реальность только что распахнулась. И прихлопнула за отцом, оставив меня наедине с леденящим предчувствием.

***

Я вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже легкий след пыли от старой папки. Последняя. История болезни некоего Петрова И.И., хронический бронхит, аллергия на пенициллин. Бездушные строки, штампы, подписи. Я аккуратно поставила папку на полку, в строй к другим таким же безымянным для меня судьбам.

Архив частной клиники был моим местом подработки. На пары я пока не ходила и не знала смогу ли вообще доучится и был ли в этом смысл?

Я устроилась администратором на ресепшн. Меня взяли как живое лицо для богатых пациентов. Но через три дня меня «перевели» сюда. Отец, конечно. Его незримая рука всегда подворачивалась под меня, будто поправляя криво висящую картину.

Чтобы меньше видели. Чтобы меньше вопросов. Обязанности были не пыльные: обойти в конце дня кабинеты врачей, собрать подшивки новых карточек, утром разнести по местам, принести что-то по запросу. Работа для призрака. Идеально.

Платят неплохо. Деньги с карты я снимаю сразу. Отец отслеживает мои пополнения на карту но я не оставляю там ничего и всегда говорю, что потратила на какую нибудь мелочь. А сама коплю. Хотя.. Накопленное конечно это жалкий фонд для будущего побега, которого, кажется, уже не будет.

Но эта монотонность, это тихое шуршание бумаг не заглушало главного. Не помогало выкинуть из головы. Мысли возвращались, как приливы, смывая хрупкие дамбы из цифр и фамилий. Они накатывали по ночам, влажные и жгучие, а днем витали фоновым шумом, готовые прорваться в любой момент тишины.

Чертовы мысли о том, что сделал Борзов.

Он надругался. Над телом, которое до него принадлежало только мне. Над ртом, который никогда не целовал никого.

Я до сих пор чувствовала, как его плоть, огромная и чужая, распирает горло, давит на корень языка, перекрывает воздух. Как его запах заполнял не только рот, но, казалось, проникал в легкие, въедался в слизистую, становился частью моего дыхания. От этих воспоминаний в груди возникала не боль, а тупая, рвущая изнутри пустота, как после потери органа.

А ведь этот сильный, страшный мужчина… спасал. Не раз. Вытащил из разбитой машины. Защитил от волка. Пригрел в своем доме, когда я была ледышкой. Он ненавидел моего отца лютой, животной ненавистью. И мог просто вышвырнуть меня в сугроб, отдав на растерзание стихии или зверю. Месть была бы чистой, почти поэтичной. Но он не сделал этого.

И это было хуже всего. Потому что эта двойственность в нем разрывала сознание. Насильник и спаситель, тюремщик и защитник она не давала собраться в цельную ненависть. Ненависть была. Горячая, ядовитая. Но она тонула в трясине других, непонятных чувств.

Но хуже воспоминаний было сейчас. Его запах. Он приходил ко мне ночами. Не во сне. Наяву. Я просыпалась от того, что комната наполнялась им. Тяжелым, мужским, узнаваемым. И тело… мое предательское тело отзывалось на этот несуществующий запах.

Между ног возникала та самая влажность, теплое, стыдное пятно возбуждения. Противное, непрошенное, против моей воли. Я лежала, стиснув зубы, ненавидя его, ненавидя себя за эту физиологическую измену самой себе.

Шея, в том месте, чуть ниже уха, где он оставил тот быстрый, почти неосязаемый поцелуй-метку, горела. Не болела. Горела, как будто под кожей тлел крошечный уголек. И с каждым днем жар нарастал, становясь назойливым, постоянным напоминанием.

Это было невыносимо. Мерзко.

Ненавижу его,— шептала я себе, умываясь по утрам ледяной водой, пытаясь смыть следы ночных кошмаров и собственного стыда. Ненавидела за то, что сделал. И за то, что даже здесь, в этой безопасной, стерильной клинике, он все еще владел частью меня. Против моей воли.

Час окончания работы. Я надела свое скромное пальто, взяла сумку, погасила свет в архиве и вышла в длинный, белый, ярко освещенный коридор. Путь к