Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина

Алкоголь разлился по жилам теплой, ложной смелостью, притупляя остроту страха, но обострив другое. Глухое, ядовитое раздражение. Оно пульсировало в висках в такт тиканью напольных часов в холле.

Виктору явно не нравилось, что я не развиваю разговор. А мне не нравилось, когда меня, сонную и загнанную, хотят опорочить, не спросив. Звучало глупо даже в моей собственной голове, но вино делало эту мысль дерзкой и правой. Опорочить… Да, меня уже и без него опорочили. А виноват он и отец.

Дальнейший ужин прошел в тягостной тишине, нарушаемой лишь звоном приборов и редкими, дежурными репликами отца. Под конец, отставив бокал, Виктор снова обернулся ко мне. Его улыбка стала шире, но глаза остались все теми же холодными янтарными гальками.

— Соня, у тебя есть пожелания по поводу свадьбы?

Я замерла с фужером у губ. Вино вдруг стало казаться слишком сладким, приторным.

О да. Чтобы ты женился не на мне. На том, с кем у тебя, судя по всему, трепетная дружба и крепкие,взаимовыгодные отношения.

Но вслух, конечно, не скажешь. Отец закопает под ближайшей березкой без лишних слов. Четвертый бокал был явно лишним. Но черт… вино и правда было божественным.

— Соня. Тебе вопрос задали, — прорычал отец, и я вылетела из блаженного, виноградного тумана.

— Да, я думала, — начала я, и слова потекли сами, легкие, пустые, как мыльные пузыри. — Всегда хотела свадьбу летом. Чтобы платье было красивое. И арка с живыми цветами… белыми розами и плющом.

Я говорила, глядя куда-то поверх его головы, впадая в какой-то странный, детский транс. Выдавала образы из девичьих глянцевых журналов, которые листала когда-то в школьной библиотеке, мечтая о другом принце. Дошла до кареты с арабскими скакунами. Они же такие грациозные! До свадьбы в старой церкви с фресками. Не просто штамп в паспорте, а как надо, по-настоящему. И тихо, почти шепотом, закончила.

— И никакого банкета. Только фуршет. И по домам. И вообще… я на море хочу после. Настоящее, теплое море. Песочек на ногах… Бунгало. Дикарями. Не в отеле.

Я несла чушь. Что я буду делать на море? Топиться? Я плавать-то не умею. Но слова лились, смывая горечь, создавая иллюзию хоть какого-то контроля над этим абсурдом.

Виктор слушал, слегка склонив голову, с видом человека, внимающего капризам дорогой, но немного глуповатой птички в золоченой клетке.

— Я услышал, — сказал он наконец, и в его голосе зазвучала странная, почти игривая нота. — Арабских скакунов не обещаю. Но, может, смогу искупить вину за их отсутствие… вот этим?

Он неспешно встал, обошел стол и встал за моей спиной, нависнув теплой, давящей тенью. Пахло его парфюмом, дорогой шерстью костюма и властью. Затем передо мной, на белоснежной скатерти, с мягким металлическим стуком упали ключи. Не простые. От машины. Очень, очень дорогой машины, судя по эмблеме. И судя по интонации, «искупал вину» он не за отсутствие мифических лошадей.

За мою машину. Старую, разбитую «принцессу», в которой я чуть не погибла. В которой уехала от него. Воспоминания нахлынули внезапно и остро: скрежет металла, холодное стекло на лбу, запах бензина и страха. И руки Тимофея, вытаскивающие меня из этого ада.

Тимофей…

Я не нашла ничего лучше. Не сказала слов благодарности. Не выразила восторга. Я просто медленно протянула руку, подхватила холодные металлические зубцы ключей, ощутив их тяжесть. Потом отодвинула стул. Резко, с громким скрежетом по паркету и встала. Не глядя на отца, чье лицо начало багроветь, я обернулась к Виктору, бросив ему взгляд из-за плеча. Глаза наши встретились. В его горело любопытство, смешанное с легким предвкушением. В моих, надеялась, была только ледяная пустота.

— Я подумаю об этом завтра, — сказала я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Доброй ночи.

Развернулась и пошла к двери. И, видимо, сделала что-то не то. Потому что в спину мне впился не просто взгляд. Это было ощущение. Физическое, почти осязаемое пекло от его внимания. Горячее, властное, обещающее, что эта дерзость не останется без ответа. Отец завтра достанет ремень. Мелькнула мысль.

Ну и плевать. Во мне говорило вино. Много вина для той, что пьянеет от запаха пробки.

Не выйдя еще из столовой, я поняла: высокие каблуки, которые надевала для вида, предатели. Мир плыл, пол качался. Не раздумывая, я нагнулась, расстегнула пряжки, сбросила туфли и, подхватив их за задники, босиком зашагала по холодному паркету в прихожую.

Плевать.Как бабуля говорила? «Горит сарай — гори и баня».

Синим пламенем.

Я медленно поднималась по широкой лестнице, пальцы ног впивались в ворс дорогой ковровой дорожки. Останавливалась, обводя взглядом холл. Дом все еще дышал мамой. Только ею. Ее дух витал в складках тяжелых штор, в отблесках хрусталя люстры, в тихом скрипе половиц. Он был сильнее запаха отцовского коньяка и сигар Виктора. Воспоминания были моей маленькой, тайной крепостью внутри крепости вражеской.

Дойдя до своей комнаты, я толкнула дверь, скинула туфли на ковер и потянулась к выключателю.

И мир взорвался.

Меня резко, с грубой силой, прижали к еще не закрытой двери. Дерево вдавилось в лопатки, вырвав из груди беззвучный стон. Прежде чем я успела вскрикнуть, на мой рот легла широкая, шершавая ладонь, накрепко запечатав его.

Запах ударил в ноздри, смывая вмиг винную дымку.

Не парфюм.

Его запах. Снег, хвоя, кожа, пот и под ним — темная, дикая сладость зверя. Он заполнил легкие, выжег все другие мысли.

— Скучала по мне, кукла? — прозвучал низкий, хриплый голос прямо у уха. Голос, который стоил мне бессонных ночей и стыдливой влажности между ног. И слез.

Его рука сместилась на мой затылок сжимая волосы и губы обожгло. Голодный, яростный, безжалостный поцелуй.

Он не просил. Он брал. Его язык вторгся в мой рот. От этого поцелуя подкосились ноги, мир поплыл, но его рука, железным обручем сомкнувшись на моей талии, не дала упасть.

Он приподнял меня, прижал еще сильнее к двери, и его бедра в грубых джинсах вдавились в мои. Я чувствовала каждую линию его мощного тела, каждое напряжение мышц.

Тимофей.

Имя пронеслось в сознании, не как мысль, а как сдавленный, внутренний стон. Он был здесь. В доме моего отца. Рискуя всем. И целовал меня так, будто ничего другого в мире не существовало. Ни его женщины, ни моего жениха, ни мести, ни правил.

Это было безумие.