Там, где мы настоящие - Инма Рубиалес

– Не за что.

Повисает тишина.

Провожу ладонями по щекам, проверяя, не скатилась ли случайно слеза. Коннор ничего не говорит, просто ждет, пока я буду готова продолжить разговор. Меня сбивает с толку его доброта, вопреки моей настороженности по отношению к нему. Возможно, это часть его натуры – пытаться починить сломанные игрушки, как сказал Лука. Или, может быть, все дело в той дружбе, которая была у нас в детстве. В любом случае я не понимаю этого, и меня это пугает.

Но он не заслуживает того, чтобы я продолжала возводить преграды каждый раз, когда он пытается сблизиться.

И, возможно, мне нужен друг.

– Ты правда думаешь, что я злюсь на весь мир? – спрашиваю я. Этот вопрос крутится у меня в голове с прошлой ночи. Коннор выглядит озадаченным, поэтому я добавляю: – Вчера ты сказал, что если я перестану так злиться на мир, то пойму, что на самом деле ты не такая уж плохая компания.

Он качает головой:

– Я не хотел тебя обидеть.

– Но ты действительно так думаешь. Ты считаешь, что я… злюсь.

– Наверное, мир обошелся с тобой очень плохо, Мэйв.

– И все же вряд ли мое отношение чем-то поможет. Я не хочу быть такой.

Я не хочу быть девушкой, которая вечно злится на мир.

Я не хочу оглянуться назад и увидеть, что за целую неделю ни разу не засмеялась.

На самом деле я стремлюсь быть совсем другой: я хочу быть девушкой, которая, увидев вчера северное сияние, подумала, что, если бы не было так холодно, она осталась бы спать под звездами. Я хочу быть девушкой, которой не страшно бросить все и сесть в самолет без обратного билета. Я хочу быть той версией себя, которая решается действовать. Которая живет.

Я хочу быть девушкой, которая чувствует, что живет.

Последние годы я функционировала на автопилоте – как существо, которое не принимает решений, не говорит, не чувствует. Я следовала указаниям других. Учила то, что хотели другие. Вела себя так, как хотели другие. Думала то, что другие хотели, чтобы думала я. Я плыла по течению, потому что позволять другим управлять мной было проще простого. Так мне не нужно было нести ответственность за последствия. Но теперь я одна, и это значит, что рядом нет никого, кто мог бы указывать мне, что делать. С тех пор как я села в тот самолет, каждое решение было моим собственным.

Я могу выбирать, каким человеком хочу быть.

– Какой твой любимый цвет? – спрашиваю я прежде, чем успеваю передумать.

Коннор все еще смотрит мне в глаза. Не знаю, какую перемену он в них увидел, но она ему нравится.

И мне тоже.

– Голубой.

– А какая твоя любимая песня? Теперь правда.

– Every Breaking Wave группы U2.

– Мне всегда нравилась эта группа.

– Я знаю.

Игнорирую трепет в груди.

– Когда твой день рождения?

– Второго августа.

– Значит, тебе…

– Двадцать один год. На полтора года больше, чем тебе.

– И ты учишься?..

– На журналиста. Дистанционно.

– Почему? Хочешь быть ближе к дому?

– Что-то в этом роде.

– У тебя есть какая-то конкретная цель?

– Я хотел бы работать в крупной газете. Или открыть свою собственную, местную, здесь в деревне. – Он снова опирается руками о прилавок. – Если ты вернешься к фотографии, мы могли бы сотрудничать.

Теперь, когда он так близко, я совершенно не могу разорвать зрительный контакт.

– Есть что-то, что ты хочешь сделать перед тем, как умрешь? – продолжаю я. Мне прекрасно видно, как его глаза следят за каждым движением моих губ.

Он снова поднимает взгляд:

– Прыгнуть в воду. С большой высоты.

– Звучит опасно.

– Ты не обязана делать это со мной.

– Но это в твоем списке.

– Да.

– В таком случае я сделаю это.

– А ты, Мэйв? Есть что-то, что ты хочешь сделать перед тем, как умрешь?

Бросаю взгляд вправо, где стоит кассовый аппарат. Ладно, к черту. Надо же с чего-то начинать.

– Я хочу научиться пользоваться этой штуковиной.

Когда на губах Коннора появляется улыбка, я понимаю, что ему понравился мой ответ.

– Тогда за дело.

* * *

В тот вечер после ужина мне наконец-то выпадает возможность побыть одной в своей комнате. Я достаю старую тетрадь из чемодана и пишу:

Я нервно постукиваю карандашом по бумаге. В голову приходит много других идей, но я не знаю, на какой остановиться.

Сделать татуировку?

Потанцевать под дождем?

Искупаться голышом в море?

С Коннором? Я даже думать об этом не хочу.

«Или, скорее, хочу думать об этом постоянно».

Я должна это себе.

И должна маме.

«Давай, Мэйв, что еще?»

А потом я вспоминаю о Майке, о том, что он не перестает присылать мне сообщения, о той версии меня, которую он якобы любил, но которая никогда не была настоящей. Мы с Коннором договорились, что в списке будет семь пунктов. Технически мне не нужно добавлять больше, но я не могу удержаться. И я делаю это не для него, не из-за нашей договоренности или чего-то еще. Я делаю это для себя.

Только для себя.

На следующей странице, поклявшись себе, что никогда никому этого не покажу, я пишу:

Так я заканчиваю свой список.

На лицевой стороне снимка – двое мальчиков и девочка играют со своими санками. С точки зрения аэродинамики тела детей тоже не предназначены для полета. Одному из них предстоит убедиться в этом через несколько минут, когда он также узнает, как больно врезаться носом в землю.

7

Мэйв

– Джон.

– Нет.

– Справедливости ради, если…

– Нет.

– Но…

– Повторяю: нет.

Я делаю глубокий вдох, чтобы набраться терпения.

По другую сторону прилавка Джон спокойно работает за компьютером. Кажется, он даже не замечает, как сильно меня раздражают его односложные ответы.

– Я живу здесь уже почти две недели, – напоминаю я как можно спокойнее. – Будет справедливо, если я заплачу вам то, что должна.

– Нет.

– Но…

– Дай подумать. – Секунду помолчав, он повторяет: – Нет.

– Но это же справедливо! – в отчаянии восклицаю я.

Теперь я знаю, от кого Коннор унаследовал способность выводить меня из себя.

Скрещиваю руки на груди. Заметив, что я не отхожу от прилавка, Джон поднимает голову:

– Ты весь день собираешься дуться?

– Я не понимаю, почему ты