Призраки не плачут - Ли Энн

Она не отстраняется.

Я тяжело сглатываю. Я не знаю, что делать с тем, что она пытается мне дать. Но она все равно делает это. Эта девушка с золотистыми волосами и теплыми карими глазами.

Я аккуратно складываю записку и добавляю к остальным в кармане. Теперь их четыре. Каждая — маленький бунт против мира.

Глава десятая

РОНАН

Я не могу перестать дрожать.

Костяшки моих пальцев побелели там, где я сжимаю край кухонной стойки. Дрожь проникает глубже, чем в мышцы. Она в моих костях и в моей крови. Мне не следовало выходить. Я знаю, что лучше не ходить по такому маленькому городку, где на каждой улице обитает призрак и за каждым углом может скрываться единственный человек, которого я семь лет пытался забыть. Но дом надвигался на меня, стены давили все теснее с каждым вздохом, пока воздух не стал разреженным.

Мне нужно было что-то делать, кроме как стоять в комнатах, пропахших пылью, и задыхаться в тишине. Беспокойство забиралось мне под кожу до тех пор, пока у меня не осталось другого выбора, кроме как убраться восвояси.

Так что я пошел. И между вдохом и выдохом она была рядом.

Моя хватка усиливается, пока край столешницы не впивается в ладони. Боль помогает. Это то, на чем стоит сосредоточиться, помимо того, что моя грудь пытается прогнуться сама по себе, потому что я не могу стереть воспоминание о ее лице из своей памяти.

Лили.

Стояла на Мэйн-стрит, словно вышедшая из снов, которые раньше будили меня в 3 часа ночи в моей камере. Те, где я все еще чувствовал ее руки на своей коже, все еще ощущал вкус ее имени у себя на губах. Где я резко просыпался с сердцем, пытающимся прорваться сквозь ребра, сдавленным горлом и болью в груди от потери, которую переносить никогда не было легче.

В тот момент, когда она появилась в поле зрения, весь мой мир сузился до ее лица. Ее волосы короче, спадают чуть ниже плеч волнами, в которых отражаются уличные фонари. Мои пальцы сжимаются от мышечной памяти, вспоминая, как эти волосы обвивали их, шелковые и золотые, и мои на несколько украденных часов.

Но эти глаза. Господи. Эти гребаные глаза совсем не изменились. Она все еще смотрит на меня так, словно видит сквозь кожу и кости каждый шрам, который я пытался скрыть под татуировками.

— Ты вернулся.

Ее губы обхватили эти два слова, произнесенные тем же голосом, который раньше шептал мне на ухо в темноте. Она умоляла меня позволить ей помочь, впустить ее и перестать отталкивать. Семь лет расстояния должны были притупить воздействие и сделать его просто другим звуком.

К сожалению, это так не работает.

Я стоял, оцепенев, пока мой мозг услужливо припоминал все детали, которые я пытался забыть. Каждую записку, которую она клала в мой шкафчик, на мой стол, спрятанную между страницами библиотечных книг. Нарисованные ею маяки, ее почерк. Каждый раз, когда она пыталась проникнуть за стены, которые я возвел.

— Почему?

Вопрос ударил, как кулак под дых. Весь воздух покинул мои легкие. Горло сжалось. Уличный фонарь над головой замерцал, и на секунду я снова оказался на фабрике, ее руки на моем лице, ее голос произносил мое имя, как молитву, в то время как мой мир рушился.

Жизнь на улице дала мне время возвести стены. Слой за слоем, кирпичик за кирпичиком я возводил защитные сооружения, способные противостоять чему угодно. Пять лет тюрьмы научили меня, как укрепить их и сохранить силу.

Потребовалось тридцать секунд стояния перед Лили, чтобы каждый кирпич рассыпался в пыль.

Время изменило нас обоих, но ее трансформация более очевидна физически. Ей комфортно в своей шкуре, она уверена в себе. Уверенная в том, что ее место здесь, у нее есть корни и жизнь, которая имеет смысл.

Я все еще учусь существовать в помещениях, где на окнах нет решеток. После освобождения я, сам того не желая, вернулся к старым привычкам. Это был единственный известный мне способ жить на воле. Я брался за работу, где никто не задавал вопросов. В основном на стройках. Места, где мое прошлое не имело значения, пока я приходил вовремя и выполнял свою работу. Работа, где труд был достаточно тяжелым, чтобы измотать меня прошлыми мечтами и воспоминаниями о хлопающих дверях камеры.

Я провел два года, переезжая из одного города в другой, меняя места работы и номера в мотелях, которые выглядели одинаково. Я никогда не оставался достаточно долго, чтобы кто-то мог заглянуть дальше поверхности, и не проводил с кем-то достаточно времени, чтобы они смогли поближе рассмотреть, кто я такой.

То же самое безродное существование, которым я жил до тюрьмы. Только на этот раз у меня были деньги на комнаты в мотелях, на еду, добытую не из мусорных контейнеров или воровства, и на одежду, которая подходила по размеру.

А потом она снова стояла передо мной, и я тонул в воспоминаниях, которые не могу позволить себе пережить снова.

То, как она прижималась ко мне, теплая, живая и реальная в мире, где все остальное было холодным. Как от нее пахло ванилью и чем-то цветочным, названия чего я так и не узнал, смешанным с хлопком и мылом. Какой у нее был вкус, когда она целовала меня. Ее вес у меня на коленях, ее пальцы в моих волосах, ее дыхание на моей шее. Звуки, которые она издавала, когда я прикасался к ней. То, как подскакивал ее пульс под моими губами.

Каждая гребаная деталь, которую я пытался похоронить, нахлынула с такой силой, что могла сломать меня снова.

Итак, я ушел.

Точно так же, как я ушел от нее семь лет назад, когда предпочел молчание прощанию, потому что слова сделали бы это реальным и причинили бы ей боль больше, чем я уже причинил.

Уход — это единственное, в чем я когда-либо был хорош.

За окном опускается ночь, делая улицы темными и пустыми. Уличные фонари загораются один за другим, пока я стою на кухне дома, который кажется мне новой тюрьмой.

Здесь нет ни решеток, ни охраны. Меня не удерживает колючая проволока. Но все равно это тюрьма, построенная из воспоминаний, а не из стали. Тот, где ее голос эхом отражается от пустых