Призраки не плачут - Ли Энн

А этот человек? Я его совсем не знаю.

Через двадцать пять минут после звонка мамы я слышу, как поворачивается ключ в замке. У Кэссиди есть свой ключ, еще со времен колледжа. У меня тоже есть ключ от ее квартиры. Дверь открывается, и появляется она, все еще в пижаме. Ее волосы собраны на макушке в неряшливый пучок, и она без макияжа.

Она останавливается в дверях моей спальни, смотрит на мои опухшие глаза и заплаканные щеки, затем опускает взгляд на пустую коробку и ее содержимое.

Выражение ее лица меняется — беспокойство, понимание и вспышка гнева, направленная не на меня. Она ничего не говорит, отворачивается и направляется на кухню.

Звук ее приготовления кофе наполняет мою квартиру. Шуршание зерен, шипение разогревающейся кофеварки. Звуки, которые утешают и говорят мне, что я не одинока.

Через несколько минут она возвращается с двумя кружками. В мою она добавила сливки, без сахара, именно такие, как я люблю.

— Итак. — Она устраивается рядом со мной на кровати, осторожно, чтобы не сесть на записки. Ее плечо прижимается к моему. — Что случилось?

Я обхватываю кружку руками, позволяя теплу проникнуть в мои ладони.

— Я столкнулась с ним на Мэйн-стрит.

— И? — Ее голос нежный, терпеливый. Она будет ждать столько, сколько мне потребуется, чтобы подобрать слова.

— Он другой. — Я делаю глоток, позволяя кофе размолоться. — Больше, чем я помню. Шире. Татуировки повсюду, которые я могла видеть. — Я шмыгаю носом. — Но у него те же глаза.

Она берет «Гроздья гнева», осторожно обращаясь с ними. Ее пальцы касаются потертого корешка, но она не открывает ее.

— Вы разговаривали?

— Едва ли. — Я делаю еще глоток кофе. — Я сказала «ты вернулся», потому что, очевидно, это все, что смог придумать мой мозг. Он произнес мое имя. Я спросила, где он остановился.

— Он тебе сказал?

— Сидар-стрит.

Она вскидывает голову, брови взлетают к линии роста волос.

— Сидар-стрит? Там, где в домах есть гаражи на три машины?

— Именно.

Она откладывает книгу.

— Лили. Как он себе это позволяет? Эти дома… — Она замолкает, чтобы подсчитать в уме. Я наблюдаю, как меняется выражение ее лица, пока она обдумывает это. — Даже аренда одного из них обойдется в тысячи долларов в месяц.

— Без понятия. — Мой голос срывается на последнем слове. — Во всем этом нет никакого смысла, Кэсс. Он появляется из ниоткуда, живет в самой красивой части города. Он выглядит так, словно регулярно питается.

Последняя фраза застревает у меня в горле. Тот Ронан, которого я знала, был сплошными острыми углами и голодом.

— Этому должно быть объяснение. Может быть, он нашел хорошую работу? Накопил?

— После пяти лет тюрьмы? — Я качаю головой. — Там не очень хорошо платят за работу. И даже если бы он нашел работу после выхода и сэкономил каждый цент, этого было бы недостаточно. Эти дома стоят минимум полмиллиона.

— Может быть, у него есть семейные деньги, о которых мы не знали?

— Да, он был богат… Вот почему спал на заброшенной фабрике, воровал еду и месяцами носил одни и те же три рубашки. — Мой голос повышается. — Люди не переходят с этого места на Сидар-стрит.

Она на мгновение замолкает.

— Может быть, кто-то помогает ему?

— Кто? У него никого не было. В этом-то и заключалась проблема. Он был один в этом городе, и все делали вид, что его не существует.

— Может быть, он выиграл в лотерею? — Ее попытка пошутить терпит неудачу.

— В последний раз я видела его в том зале суда. Он сидел там в этом оранжевом комбинезоне, со скованными руками, и даже не смотрел на меня.

Воспоминание настолько яркое, что с таким же успехом могло бы происходить прямо сейчас. Свет делает все слишком ярким и резким. Запах промышленного чистящего средства и старого дерева. Рука моей мамы, теплая и заземляющая.

— Семь лет. Семь лет, а он так и не позвонил. Ни разу. Он не написал письма и не отправил сообщение. И теперь он просто… здесь. Идет по Мейн-стрит, как ни в чем не бывало. Как будто мы были никем.

Кэссиди подносит кружку к губам, и я вижу, как в ее голове крутятся колесики.

— Хочешь, я поищу информацию? Рейчел сейчас работает в здании суда. Она может что-то знать. Записи о собственности общедоступны, верно? Или, может быть, Сара из офиса Митчелла знает, что происходит.

Предложение заманчивое. Так заманчиво, что у меня руки чешутся схватить телефон и написать Рейчел самому, но я качаю головой.

— Нет.

— Лили…

— Я не хочу быть таким человеком. — Мой голос тверд. — Я не хочу быть кем-то, кто преследует своего бывшего, кто копается в его жизни, когда он явно не хочет моего присутствия в ней. И я определенно не хочу, чтобы у Рейчел были неприятности из-за того, что она поделилась информацией, которой не должна делиться.

Кэссиди на мгновение замолкает, изучая мое лицо.

— Ты же знаешь, это не было бы преследованием его. Ты пытаешься понять.

— А в чем разница?

— Намерение. — Она берет мою руку и сжимает ее. — Одно исходит из места контроля. Другое исходит от боли. Тебе позволено страдать, Лили. Нормально не быть в порядке. Нормально быть шокированной. Никто не думал, что он когда-нибудь вернется сюда. Тебе позволено хотеть ответов.

— Я не хочу быть тем, кто не может отпустить прошлое. — Смехотворное заявление, когда я сижу здесь, окруженная записями и его книгой, и всеми доказательствами того, насколько основательно я не смогла отпустить.

Кэссиди не настаивает на этом. Она просто кивает.

— Хорошо. Не копайся. Мы просто… посидим здесь. — Она на мгновение замолкает, глядя на пар, поднимающийся от ее кофе. Когда она снова заговаривает, ее голос звучит мягче. — Знаешь, что мне больше всего запомнилось в нем?

— Что?

— То, как он смотрел на тебя. — Она снова поворачивается ко мне лицом. — Он уделял тебе все свое внимание, в то время как всех остальных игнорировал. Но тебя? Когда ты входила в комнату, казалось, что все остальные исчезали.

Комок в моем горле становится больше. Я помню это чувство. Интенсивность его внимания.

— В библиотеке, когда ты приходила и садилась с ним, он всегда освобождал для тебя место. Сдвигал свои книги и предоставлял тебе ту сторону стола, что поближе к радиатору…

— Кэсс… — Мой голос срывается.

— Я говорю это не для того, чтобы причинить тебе боль. Я просто говорю, что, возможно, ты не единственная, кто носит в себе осколки прошлого.

— Это ничего не меняет.