Дикая Сторона - Элси Сильвер

— ещё лучше. Но я не знаю, смогу ли я когда-нибудь полностью простить их за то, что они бросили Эрику. — Она опускает взгляд. — Не то чтобы я им это сказала. Но я работаю над тем, чтобы отпустить это. — Она горько усмехается и указывает на свою грудь. — Отсюда и футболка.

— Мне жаль, — просто говорю я. И я не шучу. Это чертовски печальная история. А учитывая то дерьмо, которое я видел в системе патронатного воспитания, я также знаю, что это не единичный случай.

Табита поджимает губы и кивает в мою сторону. Её глаза застилают слёзы, но она не плачет. Она не похожа на плаксу.

— Спасибо. Мне жаль, что ты в это ввязался.

Я пожимаю плечами. Я привык к тому, что жизнь преподносит мне сюрпризы.

— Ты всё-таки собираешься попытаться забрать его? — тихо спрашивает она.

Я вздыхаю и ёрзаю на стуле.

— Я не знаю.

Она смотрит мне в глаза.

— Я буду бороться, Рис. И я не сдамся, пока не разорюсь и не окажусь на улице. Я уже связалась с адвокатом по поводу оспаривания решения об опеке. Так что просто знай, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы оставить его у себя. Я говорю это не для того, чтобы усложнить тебе жизнь. Я просто предупреждаю тебя.

— Я тебе верю. — И я действительно верю. Мне доводилось участвовать в драках, и что-то мне подсказывает, что Табита Гаррисон стала бы для меня самым серьёзным противником, если бы я когда-нибудь решил сойтись с ней лицом к лицу.

Она поджимает губы и осматривает меня с ног до головы. Мы оба испытываем взаимное недоверие.

— Так ты что? Будешь время от времени возвращаться?

— Мы можем рассказать Майло о его маме завтра — вместе, если ты хочешь. Мы скажем ему, что он остаётся здесь, с тобой. И да, пройдёт ещё пара недель, прежде чем я смогу вернуться. Мне не так-то просто сюда добраться, и я не знаю, что скажет пограничная служба. У нас есть время, чтобы во всём разобраться. Поговорить с нашими юристами. Обсудить юридические аспекты и… результат.

Она кивает, и только упрямая складка на её лбу даёт понять, что происходит у неё в голове. Она почти не притронулась к вину, но крутит бокал на ножке, наблюдая, как жидкость плещется о стенки и образует волнообразный узор, стекая обратно.

Следующий вопрос звучит едва слышным шёпотом.

— Ты действительно хочешь Майло? Вырастить его и стать ему настоящим родителем? Типа, это просто обязанность или ты действительно этого хочешь?

Она попала в точку. Это уж точно. Потому что сегодня я испытываю нечто большее, чем просто недоверие.

Это мучительное путешествие по закоулкам памяти. Это осознание того, как сильно эта женщина страдает от последствий своей утраты. Это необъяснимая связь с ней и с маленьким мальчиком из этого города, которая не даёт мне уйти.

Я не хочу говорить ей об этом, но и не хочу лгать больше, чем нужно. И правда в том, что я люблю Майло. И я знаю, что Майло любит меня.

Поэтому я решаю сказать:

— На самом деле я этого хочу.

Её взгляд не отрывается от вина, а губы тронуты самой грустной улыбкой.

— Хорошо. Нам обоим нужно время, чтобы остыть и всё переосмыслить, когда ты вернёшься через пару недель. — Она поднимается, не взглянув на меня. — Внизу не слишком уютно, и ванной нет, так что тебе придётся подняться на первый этаж. Я не застилала кровать, но там есть чистые простыни, и ты можешь остаться там, когда захочешь.

Она уже уходит, и тут у меня снова заурчало в животе. Не знаю, слышит ли она, но я бы хотел сказать ему, чтобы он наконец заткнулся. Это просто невыносимо.

Но Табита больше не обращает на меня внимания. Я слышу, как она поднимается по лестнице, наверное, собирается спать, и я почти уверен, что она меня отпустила.

Поэтому я еле волочу ноги к входной двери, хватаю вещи и спускаюсь в подвал. Он неотделан, с бетонным полом и застоявшимся запахом сырости. Стены каркасные, но без утеплителя и гипсокартона. В углу матрас и пружинный блок, похожие на кровать. Рядом два козелка с подпертым куском фанеры образуют импровизированный прикроватный столик, увенчанный старомодной латунной лампой.

Как она и сказала, это не роскошь, но я спал и в худших местах, и слишком устал, чтобы беспокоиться. Я опускаю голову и начинаю застилать кровать, но вскоре слышу, как она топает по полу, словно клейдесдальская овчарка.

Она либо всё ещё злится, либо просто не в себе. Не знаю, что именно, но я всё равно слышу. И я даже не хочу подниматься наверх чистить зубы, пока она не уйдёт.

На самом деле я ловлю себя на мысли, что мне интересно, подумала ли она о том, чтобы позволить незнакомому мужчине переночевать у неё дома. Мне стоит поговорить с ней об этом. А ещё о том, чтобы оставлять входную дверь открытой.

Устроившись на краю кровати, я даю себе слово проверить замки, прежде чем раз и навсегда рухнуть на матрас. Затем я листаю телефон, не обращая внимания на грызущий голод, и жду, когда она закончит то, что занимает у неё так много времени.

Скрип двери на верхней площадке лестницы заставляет меня вздрогнуть, и я поворачиваю голову в ту сторону, где находится вход. Мягкий свет и восхитительный запах разливаются по лестничной клетке.

А затем раздается её голос.

— Эй, придурок. Я приготовила тебе карбонару, чтобы не слышать, как ты блюёшь всю дорогу наверх. Я даже не отравила её. Приятного аппетита и спокойной ночи. — Дверь скрипит, когда она её закрывает, но потом скрип прекращается. Свет снова падает на лестницу, и она добавляет: — Да, и я сплю с пистолетом под подушкой, так что не вздумай выкинуть что-нибудь странное.

Я опускаю подбородок, и на моих губах появляется улыбка. Потому что я почти уверен, что Табита Гаррисон по-своему была ко мне добра.