Развод. Любить нельзя вернуться - Ирина Романовская

Радуюсь тому, что Соня не запросила к своему особенному наряду суперсложной прически. Простой пучок с пластиковой диадемой вполне пришелся по душе ее королевской натуре.

Каждый раз выходя на улицу в непогоду, не могу нарадоваться тому, насколько удачным оказался наш район проживания. Детский сад, школа, супермаркет, салон красоты — все в пешей доступности и при этом нет ни столпотворения людей, ни пробок, как в центре.

Пока топаем по лужам, я еще раз говорю с Соней о ее сегодняшнем сне. Осторожно акцентирую на том, что обещания папы во сне — это не по-настоящему. Человек не может исполнить то, что кому-то приснилось. Так не бывает.

Дочь возражает, топает сапогом по луже. Серые капли оседают на подоле её платья, на моих джинсах. Ребенок настаивает на том, что папа не может ей соврать.

Пытаюсь обнять Соню, но она, надув губы, уворачивается от моих объятий. В ее глазах блестят слезы, нижняя губа дрожит перед надвигающейся истерикой. Предлагаю вечером съездить в детскую игротеку, чтобы немного развеяться.

— Или можем поехать поесть пиццу? А хочешь картошку фри и батуты?

Соня от всего отказывается, говорит, что хочет только в садик.

Помахав «пока», с тяжелым сердцем покидаю Сонину группу. В груди ноет от невыплаканных слез дочери. Выхожу за территорию садика и растерянно озираюсь по сторонам. Лужи, размокшая земля, поникшие листья вокруг. Брожу вдоль забора и пытаюсь осмыслить дальнейшие действия.

Сжимаю в руке мобильный телефон. Никак не могу определиться, что хуже: слезы ребенка из-за отсутствия папы или детские слезы из-за папы, который вечно занят первым сыном?

Опускаю зонт, и подставляю лицо каплям дождя. Что делать, что делать? И так, и так будет плохо.

Натыкаюсь взглядом на черный тонированный седан. Машина стоит у противоположного конца улицы. Водительское окно открыто. Сидящий за рулем мужчина смотрит прямо на здание Сониного сада, именно туда, где находятся окна ее группы.

Вскипаю от злости и гнева. Бегло посмотрев налево и направо, перебегаю дорогу. Летящие машины громко сигналят, водители выкрикиваю что-то вслед.

— Ты следишь за моей дочерью? Ты совсем ополоумел? — рычу я, когда Горский выходит из машины.

— Садись в машину, — командует бывший муж. — Есть разговор.

— Нет! — скрещиваю руки на груди.

— Каролина, не беси. — Горский берет меня под локоть и ведет к пассажирской двери. — На улице льет как из ведра, заболеешь в два счета. Сядь в машину и ори сколько душе угодно. Я все равно не уеду, пока мы не поговорим.

— Зачем ты следишь за моей дочерью? — кричу я, не унимаясь.

— Нашей дочерью, Каролина.

Горский мечет в мою сторону убийственные молнии. Затем включает печку на максимум, поворачивает в мою сторону дефлекторы. Теплый воздух моментально обволакивает озябшие плечи.

Бывший супруг, немного помедлив, достает из бардачка распечатанный конверт и протягивает его мне. Логотип местной медицинской лаборатории сразу бросается в глаза.

— Я предупреждал, что докопаюсь до правды, Веснушка. Чем будешь крыть это?

Глава 11

Каролина.

Белый конверт одним своим видом окунает меня в кипящий котел. Хочется выйти из удушливого салона автомобиля под проливной дождь. Свершилось то, о чем так долго грезила и чего так сильно страшилась. Что я чувствую? Не радость уж точно. И не облегчение.

Я зла, разгневана, подавлена. Горский вновь наплевал на меня, на мои чувства. Провернул все, как ему угодно.

— За четыре года не нашлось смелости, чтобы рассказать мне правду? — с издёвкой поддевает Горский.

Сжимаю пальцы в кулак, стискиваю зубы. Ненавижу! Как же я его ненавижу! Поворачиваю голову и стараюсь ответить экс-супругу в той же саркастичной манере:

— Не нашлось, — голос предательски сипит.

Скрещиваю руки, защищаясь от будущих гневных нападок бывшего мужа.

Назар бросает конверт, к которому я так и не осмелилась притронуться, на торпеду. Откидывается на спинку водительского кресла и задумчиво трет подбородок. Стеклянным взглядом смотрит вперёд, тяжело дышит. Сдавливает кожаную оплетку руля до тех пор, пока костяшки на пальцах не станут бесцветными.

Капли дождя сплошным прозрачным одеялом покрывают лобовое стекло. Хорошо, что машина стоит на месте и мы никуда не едем. Дворникам едва удается справиться с хлынувшими с неба осадками.

Молчание — это оружие, которым Горский владеет в совершенстве. С молчанием трудно спорить, а еще сложнее договориться. Молчание — это тишина, которая громогласно кричит о равнодушии. Отворачиваюсь к окну, чтобы не расплакаться.

Ничего не изменилось. Я по-прежнему крошечный, ничего не значащий муравей в глазах бывшего супруга.

— Ты особое удовольствие испытываешь, унижая близких? Брата, меня.

— Я никогда не преследовал цели тебя унизить, — перебивает Назар.

— Ну, конечно! — Возмущенно вскидываю ладони вперед, закатываю глаза. — А тест ДНК без моего согласия — это что, по-твоему, что? Низкий поклон? Дань чести? Или благодарность за совместно прожитые годы? — сдавленный смешок проскакивает между предложениями. — Адекватный человек никогда до такого не додумался бы, Назар.

— Ты не оставила мне выбора.

— Да неужели? Опять я виновата во всех твоих бедах? — Кровь кипит в венах. Злость согревает похлеще работающей на максимум печке. Подскакиваю на сидении, цепляю макушкой кожаный потолок салона. — Четыре года назад ты развелся со мной ради сынишки и любовницы. Теперь какой план по устранению неугодной Каролины придумала твоя светлая головушка? Отсудишь у меня дочь, чтобы увезти ее в свою страну Детманию? — Экс-супруг морщится, стискивает зубы. На его висках раздуваются вены. — Вам с Аннет мало одного сыночка, захотели лапочку-дочку? А что сами своими силами не воспользовались? За столько-то лет можно минимум еще двоих настрогать, папа Карло.

Горский бьет кулаком по рулю, задевает кнопку автомобильного клаксона. Громкий гудок резким эхом разрезает монотонный шум дождя. Голуби, доселе прятавшиеся в густой листве каштанов, срываются с насиженных веток и испуганно летят кто куда.

Лицо бывшего мужа покрывается красными пятнами.

— Хватит! Уйми свою больную фантазию, Каролина.

— Черта с два! Я не собираюсь молча сидеть и ждать, пока ты заберешь у меня дочь.

— Кто тебе эту ерунду внушил? — Горский