Сезон непрочитанных писем - Татьяна Ганская

его видеть, слышать, находиться рядом. Не потому, что он что-то обещал. И не потому, что он был кем-то особенным, хотя, возможно, и был. А потому, что с ним было легко. Спокойно. Тепло. Безопасно.

Но сказать об этом? Прямо, открыто? Она бы скорее сгорела от стыда. Как маленькая девочка-школьница, что, опустив глаза, суёт записку на парту: «Ты мне нравишься, а я тебе?» и сразу убегает в коридор, не дождавшись ответа. Почему же так? Почему нельзя просто, по-взрослому подойти и сказать: «Ты мне приятен. Мне хорошо с тобой. Давай продолжим?» Почему легче придумывать нелепые отговорки, чем заглянуть в глаза и признаться?

Марта не знала. Возможно, потому что это безопаснее. Когда прячешь чувства за бытовыми делами, отказ не так больно бьёт. Не так страшно, если вдруг всё развалится. Ведь это не про тебя — это просто ремонт. Просто помощь. Просто по пути. Никакой романтики. Только старые стены и немного краски.

Она обошла комнату, медленно, прицениваясь к обстановке. Потолок и стены в углу чуть потемнели, и на старом подоконнике отслоилась белая краска. Не Бог весть что, конечно, но повод есть. Мебель тяжёлая, а она одна. Краски и валики таскать по городу — дело неблагодарное. Она могла бы вызвать специалистов, но вместо этого достала телефон и набрала номер Эрика.

Её сердце стучало, как у студентки перед экзаменом. Но она не позволит своему голосу дрожать. Это же просто мелкий бытовой вопрос. Да, только и всего.

Эрик ответил почти сразу. Его голос был немного сонный — видимо, она застала его хоть и на рабочем месте, но все ещё в неге утренней поры. Но уже через несколько секунд в нём появились бодрость и готовность помочь.

— Конечно. Без проблем. Когда тебе удобно?

Она сделала паузу, будто заглядывает в блокнот.

— Может быть, в субботу? Утром. Чтобы потом не торопиться.

— Отлично. Я заеду за тобой. Вместе поищем, что тебе нужно, — его голос был мягким, без тени напряжения. И от этого ей стало так хорошо, точно он пригласил её не в строительный гипермаркет, а на прогулку по пляжу.

Когда звонок завершился, Марта долго держала телефон в руке. Её щёки вспыхнули, как у подростка. Нет, он точно ничего не заподозрил. Всё прозвучало спокойно и естественно. Она вздохнула и пошла в ванную приводить себя в порядок. Над ванной висела старая шторка бабушки. Надо бы и её заменить, но не сейчас.

Суббота выдалась ясной, с лёгким морозцем. В воздухе витал запах мелких монет и листвы. Эрик приехал вовремя, как и обещал. Машина была тёплой, с уютным, немного пыльным салоном и пахла кофе из стаканчика с логотипом кофейни. Он сразу протянул ей его.

— Я подумал, ты могла не успеть выпить свой дома, — сказал он, слегка улыбнувшись.

Она взяла кофе, стараясь не смотреть на него слишком пристально. Они ехали по городским улицам, которые уже совсем скоро начнут украшать к Рождеству. Люди шли с пакетами, сумками, спешили по делам, смеялись.

И только они вдвоём были внутри своего тихого пузыря — в салоне, наполненном запахом кофе, тихой музыкой радио и едва ощутимым электричеством между ними.

Марта смотрела в окно, будто безразлично, но внутри всё бурлило. Ей хотелось, чтобы эта дорога длилась как можно дольше. Ей не хотелось в магазин. Не хотелось покупать краску или кисти. Ей хотелось просто ехать рядом с ним. Быть рядом. Не объясняя ничего.

* * *

Марта говорила много и с упоением, будто слова сами вырывались наружу, освобождая внутри место для воздуха. Эрику она рассказывала о детстве, о бабушке, о Старом городе и его улицах, пахнущих морской солью и корицей, о воскресных пирогах и прогулках в парк, где ей разрешали сидеть одной на самой дальней скамейке, только б она не лезла в фонтан. Она вспоминала, как бабушка покупала ей мороженое, а потом брала за руку, и они шли домой, пересчитывая трамваи. Рассказывалось легко. Словно всё это случилось вчера. Она смеялась, когда вспоминала, как лет в шесть в первый раз попала в театр — на балет — и весь спектакль сладко проспала на коленях бабушки. Марта говорила о прошлом, которое греет, о светлых страницах жизни, которые хочется перечитывать снова и снова.

Но за всей этой искренностью скрывалась невидимая стена. Она ни разу не упомянула последние десять лет. Ни слова о браке, об охлаждении, об измене, об отъезде. В её рассказах не было мужа, не было квартиры на высоком этаже, не было эклеров, купленных не для неё.

Эрик, кажется, этого не замечал. Или не спрашивал. Или знал, что спрашивать не стоит. А Марта решила: если не называть это вслух, если не прикасаться словами к прошлому, оно само отступит. Сотрётся. Забудется. Уйдёт. Всё, чего не касаются руки, рано или поздно исчезает.

Она не знала, как долго сможет хранить молчание. Иногда по вечерам, особенно когда город за окнами замирал под натиском тумана и в уличных фонарях плавала мелкая взвесь осени, она ловила себя на мысли, что хочет всё рассказать. Просто сесть рядом с Эриком, посмотреть ему в глаза и выложить всё, как карты на стол: вот моя история, вот мой чемодан боли, вот то, что я прячу за улыбкой. Но в следующий же миг ей становилось страшно. Она словно шла по узкому мосту без перил — стоит оступиться, и всё, что она с таким трудом несёт, может рухнуть в бездну. А вдруг он увидит в ней не ту, что перед ним, а ту, что осталась в прошлом? Слабую, неуверенную, обманывающуюся, покинутую.

Она не хотела быть жалкой в его глазах. Хотела быть сильной, светлой. Такой, какой, казалось, он её и увидел — женщиной, которая умеет начинать с нуля. Не с руин, а с новой страницы. Может, именно поэтому она так тщательно обходила стороной всё, что касалось её прежней жизни. Как будто тщательно запирала за собой дверь в старую квартиру, в прежнюю себя.

Пока она не готова. Пусть всё останется внутри. Там, где тихо. Где боль не слышна. Где ни один вопрос не прозвучит.

Эрик не торопил. Не лез в душу. Он слушал, когда она хотела говорить, и молчал рядом, когда молчание было нужнее. И Марта ценила это больше всего.

И всё же иногда, когда она случайно встречалась взглядом с собой в зеркале, она думала: «А что, если он узнает? Если однажды сам спросит? Смогу ли я