Сезон непрочитанных писем - Татьяна Ганская

Вот прабабушка в длинном пышном платье и с зонтиком от солнца на набережной ещё в самом начале XX века, вот молодой дедушка в день окончания мореходного училища, в новой форме младшего офицера, а вот молодая бабушка с маленькой мамой на коленях сидят на скамейке в сквере около театра… «Какие фото останутся после меня? Кто их будет разбирать и грустить?» — думала Марта. Она долго листала альбомы разных эпох, с разными людьми, родными, знакомыми и незнакомыми ей.

Следом — стопки писем, открытки с видами курортов или поздравления с праздниками, пожелтевшие листы, исписанные округлым почерком. Письма и открытки пахли чернилами, временем и чем-то ещё неуловимым — может быть, вечностью.

Она заварила себе напиток, крепкий, горячий, и вернулась в комнату с чашкой в руках. Старая лампа с бахромой отбрасывала мягкий свет на пол, и круг света стал ареной для воспоминаний, как театральная сцена. За окнами — тьма и дождь, а тут — островок уюта, родства и чего-то даже священного. Марта села на пол и снова взяла в руки альбом.

Мимо проносились лица, словно за стеклом поезда. Кто-то узнаваемый, кто-то совсем чужой. Вот её мама — девочка в школьной форме с двумя тугими косичками. Вот сама Марта — пухлощёкая малышка, стоящая с бантом в волосах у ёлки. В этот вечер комната бабушки перестала быть складом вещей. Она стала хроникой целой эпохи, камерой хранения памяти.

На часах было уже почти восемь, когда она вдруг подняла взгляд и увидела перед собой гору книг. Они, казалось, росли, пока она была занята фотоальбомами. Как будто не хотели остаться в стороне — тоже хотели быть услышанными.

Марта встала и подошла к одной из стен, вдоль которой громоздились книги. Некоторые лежали горизонтально, как кирпичи, из которых кто-то пытался построить стену между прошлым и настоящим. Другие — с надорванными обложками, покосившимися корешками, будто время скособочило их судьбы. Она осторожно взяла одну из книг — толстый том в потёртой тёмно-вишнёвой обложке, на которой золотыми буквами когда-то значилось название. Теперь можно было прочитать лишь: «…ая литература XIX века». Открыв первую страницу, Марта провела пальцем по пожелтевшему титулу, будто желая вспомнить, чьи руки держали её до неё.

Она уловила запах — слабый, книжный, сухой, как воздух архивов. В нём было что-то утешительное. У каждой книги была своя история, и все они теперь принадлежали ей. Или, наоборот, она принадлежала им?

«Как быть с этим наследством?» — подумала она, вздыхая. Даже десятую часть этих книг она никогда не прочтёт. И не потому, что они ей неинтересны — просто жизнь коротка, а букв слишком много. Но выбросить? Рука не поднимется. Даже книги на иностранных языках, в которых она не понимала и пары слов, казались ей живыми. Кто-то когда-то их читал. Кто-то, может быть, привозил из дальних поездок, вкладывая между страницами сухие лепестки, билеты, вырезки, письма.

Марта взяла с подоконника другую книгу, на сей раз с выцветшей иллюстрацией собора. Она открыла её наугад — из неё выпал засушенный цветок. Сиреневый, тонкий, почти прозрачный. Может быть, маргаритка? А может, василёк. Трудно уже определить: он был слишком стар. Она аккуратно подняла его с пола и положила обратно между страницами.

Она прошлась по комнате, заглядывая в коробки. В одной — аккуратно сложенные шторы. В другой — пожелтевшие бумаги. Коробки вещей и стопки книг не хотели сдавать свои позиции.

— Книги… Как же их тут много… — бормотала Марта. — Куда я их дену? Выбрасывать книги у меня не поднимется рука. Это своего рода грех! Но шкафов и полок для них в большой комнате больше нет.

Книги были повсюду: стояли стопками вдоль стен, на подоконнике, на мебели, лежали на старой бабушкиной кровати и швейной машинке. Пыльные, с пожелтевшими страницами, энциклопедии и справочники, романы и детективы, научные монографии и альбомы с репродукциями картин…

«Может, их кто-то купит? Какой-нибудь букинист? Вдруг тут есть особенно ценные экземпляры? — подумала Марта, перебирая очередную стопку с серией огромных и тяжёлых тёмно-зелёных книг по истории почти столетней давности. — Надо будет завтра узнать».

* * *

Утро встретило Марту глухим серым небом и шелестящим за окном дождём. Он не лил стеной, но был назойлив, будто кто-то невидимый тряс сверху сито с холодной водой. Ветер поутих, только изредка заглядывал в окна, пробегая вдоль улиц и трепля шторы опрометчиво приоткрытых окон.

Марта сидела на краю кровати, держала в руках кружку с остывшим чаем и думала, стоит ли вообще выходить. Кому нужны эти книги? Они и в библиотеке, наверное, уже лишние. Но, несмотря на внутреннюю апатию, мысль о том, что чужие руки будут копаться в этих томах или, что ещё хуже, они окажутся в мусорном контейнере, внушала ей почти физическое отвращение. Нельзя было этого допустить. Хоть что-то в этом доме должно найти новую жизнь.

Она оделась, натянула куртку с высоким воротом, закрывающим щёки, и взяла из прихожей большой зонт-трость с деревянной ручкой, оставшийся ещё от бабушки. Он был крепкий, надёжный — как и сама бабушка. Этот зонт мог не только укрыть от дождя, но, казалось, дать опору в любом внезапном жизненном шквале.

На улице пахло мокрой листвой и чем-то железным, будто воздух наполнился ржавчиной осени. Брусчатка под ногами была скользкой, особенно возле водостоков, где лужи растекались зеркалами. Марта шла осторожно, держа зонт немного сбоку, чтобы не задевать других прохожих и чтобы было легче противостоять ветру. Временами он встречался с чужими зонтами в лёгком шелесте ткани, изображая приветствие вежливых незнакомцев.

Марта шла по Старому городу — он был её целью. Где, если не здесь, искать того, кто может оценить старые книги? Кого они могут заинтересовать. Она заглядывала в витрины с надеждой и нарастающим разочарованием. Там были сувениры с янтарём, глиняные кружки с видами основных городских достопримечательностей, расписные фигурные пряники и псевдоместные китайские магниты — всё для счастья туристов. Потом кафе, одно за другим, потом магазины одежды, ювелирные, отели… Старые вещи здесь, казалось, никого больше не интересовали. Прошлое в этом городе должно быть либо красиво отреставрировано, либо дорого продано.

Влажная ткань зонта тихо шуршала в унисон с её мыслями. Стекло витрин отражало её лицо, тускло и расплывчато. В какой-то момент она почувствовала усталость: «Зачем я вообще этим занялась? Может, всё это зря?».

Именно тогда, когда она уже почти