Измена. Подари мне мечту - Татьяна Тэя

У меня два дня на разбор полётов, а потом… потом будет провал. Я это точно знаю. Год из года я попадаю в чёрную дыру, приезжая на место, где растут высокие деревья и всегда тихо.

***

Можно жить и делать вид, что, стерев прошлое и создав нового себя, ты навсегда избавишься от воспоминаний. Только не получаешь никаких гарантий, что воспоминания не вернутся и не разрушат тебя. Пусть на один вечер, одни сутки, одну неделю. Каждый раз по-разному. Хотя очень хочется верить, что иммунитет от них уже выработался.

Каждый год в эту дату я становлюсь сам не свой. В эти дни меня лучше не беспокоить. Мне хочется заползти в глубокую тёмную нору, никого не видеть, ни с кем не общаться, отключить все телефоны и просто надираться в одиночестве, а чем конкретно – даже не важно. Задёрнуть шторы, сидеть в комнате три на четыре метра, в этакой комфортной камере или, вернее, палате и переживать свой личный ад.

Я в курсе, что это невыход. Я в курсе, что это плохо. В курсе, что алкоголь не решает проблем и не заглушает воспоминания, но я не знаю другого способа, как облегчить боль, как сделать ее чуть-чуть меньше.

Пока эта дата не настала, могу жить, как живу, но по щелчку пальцев срабатывает какой-то космический закон. В течение триста шестидесяти четырех дней до этой даты вокруг меня копится отрицательная энергия, а потом в миг стрелой поражает в самое сердце. Да так мощно и резко, что невозможно вздохнуть. Я медленно умираю, чтобы воскреснуть вновь для очередных триста шестидесяти четырёх дней.

На небольшом питерском кладбище тихо и спокойно. Если выйти за ворота и свернуть налево, через перекрёсток уткнёшься в оживлённый проспект, где на скорости летят машины и пешеходы бегут до метро, то и дело натыкаясь друг на друга. А здесь два-три редких гостя бродят среди могил. Кладбище старое, не очень большое, местами заросшее. Высокие деревья голыми ветками пронзают мрачное весеннее небо, с которого вечно что-то летит. Могу лишь догадываться, сколько отец отвалил бабла, чтобы их похоронили здесь.

Весна в Питере – время слякоти и лёгкой апатии после затяжной зимы. Посетителей пока не так много, летом тут, можно сказать, оживлённее. Есть заброшенные могилы, за которыми перестали ухаживать, но имена на табличках по-прежнему легко читаются, а с эмалированных овалов на посетителей взирают давно ушедшие лица.

Один высокий камень. Две надписи: Марина Валерьевна, годы жизни, сложившиеся в недолгие тридцать лет, и маленькая Анжелика со своими тремя с хвостиком годиками.

Падаю на скамейку, роняю лицо в руки, ладони дрожат, мне плохо. Я никогда не плачу, лет в двенадцать перестал, но в этом месте всегда захожусь сухими рыданиями, особенно в эту дату. Мне хочется орать в небо «за что?», но оттуда никогда не приходит ответа, а главный виновник трагедии лежит с комфортом на тёплой кровати и ждёт новое сердце взамен отслужившего.

Только сам он себя ни в чём виноватым не считает.

Поднимаю взгляд, тянусь к чёрной плите, смахиваю капли дождя, упавшие веточки и несколько жухлых листков, оттаявших вместе с сошедшим снегом.

Мне всегда казалось, я должен был умереть вместе с ними. Но в ту ночь по случайному стечению обстоятельств отсутствовал дома, у школьного друга остался. Так бы мы все трое лежали здесь и этой тупой боли бы не было. А может, я мог бы их спасти, если б проснулся и не дал никому задохнуться.

А так я некто вроде предателя, живу тут, ещё и всеми благами цивилизации пользуюсь – деньгами и связями, отец меня нашёл и вернул в «лоно» семьи, теперь состоящей только из меня и него. Лучше б не находил… Ладони сами собой сжимаются в кулаки.

В остальное время я могу делать вид, что не ненавижу его из-за того, как он обошёлся с матерью, но не сейчас, не в эту дату.

Наклоняюсь, беру упавший на землю букет ярко-алых роз и пристраиваю сверху на гранитном камне. Я помню маму улыбчивой и весёлой, помню подавленной и под кайфом, разной помню, и существую с этими воспоминаниями, которые никак не могу стереть, они намертво въелись в мозг и никакое время не способно их убрать.

Для сестры на плиту кладу конфетку, шоколадную с белой начинкой, как она любила. Маленькая моя сестрёнка, так навсегда и оставшаяся маленькой. Самый невинно пострадавший на свете человек. Я помню у неё были вьющиеся волосы и круглые синие глаза, она походила на фарфоровую куклу. Была с характером и не вредная, и, если я грустил, будто чувствовала, что мне плохо. Приходила и обнимала своими маленькими ручками. Я, конечно, ворчал и говорил, чтобы не висла на шее, но мне это нравилось. Потому что объятий от мамы в последние месяцы было сложно дождаться, а сестра просто любила этот мир и всех окружающих, как могут любить только малые дети: наивно, открыто, без повода.

Открутить бы всё обратно, позволял бы Анжелике висеть на своей шее сколько угодно.

Пытаюсь воззвать к памяти, только к хорошим воспоминаниям, но вместе со светлыми моментами на свет вылезает обида. Я ведь взрослый человек и должен уже перерасти её, но нет… В каждом взрослом живёт недолюбленный ребёнок, и я, видимо, не исключение.

Наконец, я уезжаю… В свою нору… В тёмную комнату, где меня ждут более мрачные воспоминания и бутылка виски, призванная усыпить. Стакан за стаканом, глоток за глотком, я жажду отключиться.

Алкоголь, видимо, со своей миссией не справляется, потому что я резко обнаруживаю себя в доме, который снял для отца.

Так странно, не помню, как ехал сюда. Сам или на такси? Если сам… как я вообще вёл? В пору за голову хвататься. Надеюсь, никого не переехал по дороге и не устроил аварийный ситуаций.

Если на такси, то как вызывал его и мчал сюда, не помню.

Ничего не помню. Несколько часов будто выпали из жизни.

Но ведь я прибыл сюда с определённой целью? Правильно… Мне надо высказать ему… Чтоб пробрало до печёнок. Стереть это всезнающее самодовольное выражение. Старый козёл! Это всё из-за него! Из-за него! Какое право он имеет это отрицать!?

Заношу ногу над ступенькой, когда меня внезапно хватают за руку. Оборачиваюсь недовольно. Матильда, отцовская сиделка, качает головой. На лице жалость… Это меня ей, что ли, жалко? Раздражаюсь, стряхивая её цепкую руку.

– Матвей Осипович, не надо… не стоит. Он плох, вы же знаете.

– А