Измена. Подари мне мечту - Татьяна Тэя

– Нет, вам не плевать.

– Плевать-плевать, – спорю.

Но Матильда продолжает отрицательно мотать головой.

– Вам это не надо.

Наклоняюсь ниже и твёрдо произношу.

– Если приехал, значит надо, – а затем громче: – Надо!

Надеюсь, старикан проснулся и уже догадывается, что его ждёт. Ну а если забыл, что ж, освежим ему память.

Взбегаю по лестнице и без промедлений рывком открываю дверь в отцовскую спальню. Пациент на кровати выглядит бодрячком, в отличие от меня. Сидит, откинувшись на подушки, читает газету. При моём появлении спокойно поворачивает седую голову в сторону входа, снимает очки со стёклами-капельками. Едва ли что-то выдаёт его волнение, разве что – слегка трясущаяся рука, хотя и это можно принять за возрастной тремор. Дужки очков клацают друг о друга, когда отец, сложив, сжимает их в ладони.

– Матвей, ты пьян, – выдаёт с укоризной.

– Хочешь поставить меня в угол или отходить ремнём? Прости, батя, поезд ушёл. Даже счета не заблокировать, тачку не отобрать. Да и не в том ты состоянии. Зависишь теперь от меня. Вот так.

– А ты, смотрю, упиваешься, долгожданной властью?

– Нет.

Цокнув языком, отрицательно мотаю головой. Даже чересчур энергично. Шаткий мир начинает кружиться, грозясь разлететься к чертям в одну секунду.

– Глаза б мои тебя не видели.

– Ну так не смотри, – всё также спокойно отвечает.

И это его спокойствие оказывает на меня обратный эффект. Я свирепею. Ещё сильнее. Ещё отчаяние. Делаю шаг, другой, подходя ближе к постели.

– Я ожидал, что ты придёшь, – тем временем продолжает отец. – Но в более приличном состоянии.

А я смеюсь: нагло и с вызовом. Мои слова звучат также.

– В приличном? Это как? При галстуке в траурном смокинге? Может, думал, буду страдать у твоей кровати, чтобы предаться совместным воспоминаниям о прошлом? Светлым и чистым, как слёзы ангела?

– Как вариант.

– Как вариант? – повторяю, затем рявкаю во всю мощь. – Как вариант?!

Судя по грохоту на первом этаже, что-то упало. Надеюсь, не Матильда в обморок.

– Как вариант, тебе бы стоило покаяться! Из-за тебя они на кладбище!

– Не надо вешать её вину на меня. Я не пихал наркотики в её организм и не подкладывал её под этого маргинала.

– Маргинала… – тяну многозначительно. – О как…

Спокойный, даже какой-то отстранённый голос отца меня неимоверно раздражает. Ему всё равно. Ту страницу он давно закрыл с абсолютной уверенностью, что поступил правильно. Что это он пострадавшая сторона.

– Матвей, тебе давно пора смириться. Перестань гробить себя, напиваясь до беспамятства. Тем более, это не помогает. Каждый год одно и то же. В какой-то год твои фанатичные страдания по матери добьют тебя.

– Не только по матери, – добавляю, но отец, как всегда, игнорирует эту часть.

– Сходи к психологу, в конце концов. Тебе надо вставить мозги на место, раз сам не в состоянии.

Я как будто бы слышу усталость в его тоне, словно я его утомил своим присутствием. Кулак опускается на прикроватную тумбочку, где со звоном подскакивает пустая чашка, на дне которой плавают чаинки. Пока я сидел под мелким дождём на кладбище, а после, запершись в квартире, пытался уменьшить боль виски, этот старый козёл, чаи гонял и последние новости почитывал.

– Хорошо тебе? Счастлив? Это ты… ты виноват в ее смерти, и в смерти дочери ты тоже виноват!

Выплёвываю всё, что накопилось на душе. Старик морщится, потому что мы добрались до самого неприятного.

– Она даже не была моей дочерью.

– Со слов матери была. Она ведь уже беременной от тебя уходила.

– И что? Это не мой ребёнок. Твоя мать нагуляла её на стороне. Изменила, когда ещё жили вместе, трахнулась с каким-то молодым гитаристом. Ума не приложу, когда они успели снюхаться в переносном, а потом и в буквальном смысле.

На его щеке дёргается мускул, единственный признак того, как неприятно отцу вспоминать.

– А ты так хотел её наказать, что решил лишить всего, лишить всех средств к существованию? – бросаюсь вопросами. – Когда вы поженились, ей было восемнадцать. Восемнадцать! Она ничего не знала о жизни, ничего не умела. Без образования, без опыта! Как бы, по-твоему, она смогла выжить?.. Никак! Ты выгнал её. Решил, пошатается там… где-нибудь и вернётся. Вернее, приползёт на коленях. Да? Станет молить о прощении. А ты такой великий, такой непогрешимый, натуральный благодетель сжалишься, смилостивишься и примешь обратно, чтобы до конца дней попрекать, чувствуя огромное удовольствие от безграничной власти над ней.

Мне хочется потрясти кулаком перед его лицом, но сдерживаюсь и пихаю руки в карманы, чтобы ненароком что-нибудь тут не разбить.

– Ну так как? – практически шиплю. – Наказал? Достаточно тебе? – говорю громче, голос летит под самый потолок от силы возмущения. – Два на один метр и полтора глубиной – достаточно справедливое наказание? Доволен? Нравится результат? Счастлив?

Отец молчит, затем отворачивается, устремляя взгляд в окно. Но я обхожу кровать и снова встаю перед ним. Наши взгляды пересекаются, а потом его рука тянется к газете, словно он хочет возобновить чтение, словно там что-то более интересное, чем разговор с возмущённым сыном.

Я прищуриваюсь, отец замирает, затем вздохнув, коротко и отрицательно качает головой.

– Я не желал ей смерти. И девочке тоже.

– Девочке… – повторяю, чтобы тут же поправить. – Дочери!

– Нет, – твёрдо повторяет. – Твоя мать мне изменила, и сама впала в зависимость, которая её и сгубила. Её любовник на наркоту подсадил, не смей меня ни в чём обвинять. Она сама сделала этот выбор.

Наклоняюсь, чтобы прошипеть старику в лицо:

– Выбор, к которому ты её подтолкнул. Просто потому, что другого выбора у неё не было. – Выдержав паузу, распрямляюсь. – Иногда мне хочется, чтоб ты сдох… что б ты погиб, как погибли они. Во сне… от удушья. Почувствовал, что это такое. Но нет… это было бы слишком просто для тебя. Лежи и мучайся от осознания собственной немощности.

Горло сжимает невидимая рука, в нём застряло много слов, которые могут вырваться и нанести удар. Слово ведь сильнее, чем физическое воздействие. Словом можно убить, покалечить без контакта, причинить невосполнимый урон.

Итак уже наговорил лишнего, а это ни к чему. Старик прекрасно знает, как я к нему отношусь. Лучшее оружие в моём случае – игнор, а вместо гнева – одиночество. Он заслуживает забвения от последнего близкого человека. Кроме меня у него никого нет, так пусть знает, что и меня у него нет тоже.

Ругаю себя за несдержанность, за выплеснутые эмоции. Отворачиваюсь, чтобы уйти.

– Матвей! Матвей! Подожди! – старик за моей спиной будто очнулся. – Матвей! Стой!

Последнее слово обрывается хлопком двери.

Я