Бывший муж. Чужая кровь - Лила Каттен

– Василиса! – выкрикиваю, когда в трубке слышатся лишь гудки. – Нет! Черт.

Я открываю журнал вызовов. Набираю последний номер, но он уже выключен.

– Настя, прошу… Позвони ей.

Она забирает телефон и качает головой.

– Прекрати, Елисей. Просто… – в ее глазах стоят слезы. – Ты слышал ее. Хватит. Она не вернется.

Настя разворачивается и уходит, пока я чувствую себя еще более разбитым, чем до этого разговора.

– Но я люблю ее, – говорю вслух. Не Насте или кому-то другому, кто может слышать меня. Просто произношу эти слова, оставляющие горький привкус на языке.

– Тогда ты знаешь, что делать, – оставляет за собой слово сестра Василисы и скрывается за дверью подъезда.

Знал ли я? Знал ли, как поступить правильно? И для кого правильно, если подумать.

Я не знал, но был уверен в том, что буду делать в итоге.

Глава 15

Василиса

С очередным протяжным стоном я среагировала на слова врача «Тужься» и сделала это. А после почувствовала опустошение, когда ребенок покинул мое тело. Быстро. Внезапно. И на удивление легко.

Я положила голову и закрыла глаза. У меня больше не было сил. Казалось, что ничего не осталось внутри. Вместе с ребенком ушло абсолютно все. Даже боль. Момент забвения был таким прекрасным. Но затем я услышала крик. Пронзительный. Звонкий. Словно заявление на жизнь в этом мире. И снова боль вернулась. С новой силой.

– Ну что, мамочка, принимайте дочь, – сказала врач, но я никак не отреагировала. Было даже страшно открыть глаза. Даже слышать этого ребенка было слишком. Не то что прикасаться.

Но потом я почувствовала, как на мою грудь положили ее. Горячую. Маленькую. Она ощущалась словно бархатная. Щипала кожу на моей груди, словно пыталась зацепиться за меня и плакала.

Почему она плачет?

Ей тоже больно? Потому что ее не любят и не хотят?

Почему?

– Не нужно, – выдавливаю из себя и не шевелюсь. Но за криком меня не слышно.

– Придерживайте, мама. Ну что вы, боитесь?

Женщина схватила мою руку и положила на нее. Затем сделала то же самое со второй, а сама перестала держать младенца. И страх, что она упадет, заставил вложить в дрожащие руки силу и растопырить пальцы.

Ее крик стал стихать, но это не означало, что она замолчала совсем. Всхлипывала будто, пока я лежала, лишенная кислорода. Было невыносимо пошевелиться или сделать вдох.

– Пожалуйста, заберите ее. Заберите.

Так же внезапно, как ее положили на мою грудь, ребенка убрали, и крик снова стал громче, а на низ моего живота положили что-то холодное.

– Боже.

– Спокойно. Сейчас все сделаем. Порывов нет, что удивительно. Внутренние швы и те парочку. Повезло вам, мама. А малышка-то крупная, для такой худенькой девушки.

Она улыбалась. Проводила какие-то манипуляции, попросила снова потужиться и продолжала говорить.

Холодная грелка оставалась на моем животе еще какое-то время, а ребенком занимались другие врачи.

– Как назовете малышку? – не унималась врач.

– Никак.

– Интересное имя, да не приживется. Ну ничего, сейчас первый шок сойдет, посмотрите на дочку и все сразу встанет на свои места.

«Дочка».

Это слово было чужеродным. Ребенок, младенец – так я называла его. Это слово было лишено эмоций и определений. Даже чувств.

Она не была моей дочерью. Несмотря на перенятую от меня ДНК. Ребенок должен быть желаем и любим. А любовь для меня была отныне чем-то чужеродным. Все чувства теперь были притуплены.

Отвечать ей я не стала, и она, поняв мой настрой, теперь говорила с медсестрой.

Повернув голову, я увидела, что ребенка положили под какую-то лампу. Она возилась. Взмахивала руками и периодически хныкала.

Я надеялась, что это будет мальчик, даже если сердцу было все равно на него. Но родить девочку для этого жестокого мира было чем-то неправильным. Ее должны будут защищать те, кто решит назвать своей дочерью. Несмотря на то, что она порождение насилия, с ней такого произойти не должно.

Внизу живота нарастала ноющая боль. Она не давала уснуть. Не давала абстрагироваться. Наоборот, она намекала на схожесть той боли, что я испытала в ту ночь и после нее. Слишком схоже.

Через время меня отвезли в палату и оставили одну. Однако через пару часов, когда я задремала, ребенка принесли и оставили в кроватке.

– Почему она здесь? – спросила я испуганно.

– А где же ей еще быть? – медсестра улыбнулась. – У вас не было сложных родов, вы можете вставать и ухаживать за ребенком. Станет плохо, мы, конечно же, поможем, не переживайте.

– Но…

Она скрылась за углом, прежде чем я попыталась пояснить ей ситуацию.

Мой взгляд сосредоточился на кроватке. Мягкие бортики скрывали от меня ребенка, которого я не хотела видеть.

Я не хотела ее запоминать. Не хотела видеть во снах и представлять, какой она будет через неделю или месяц.

Но если она заплачет?

У меня не было телефона. А женщина, с которой у нас был уговор по поводу ребенка, скорее всего, появится завтра, потому что сейчас уже была глубокая ночь.

«Мама должна была это предвидеть, боже!»

Отпрянув к стене так сильно, что мое тело оказалось в нее вдавлено, мое внимание было сосредоточено на дальнем углу. Что мешало мне пойти и позвать медсестру? Что мешало уснуть?

Я была безразлична. И я не тосковала по времени, пока она была внутри меня. Эта беременность не приносила мне счастья. Ни минуты.

Пока я перескакивала с одной мысли на другую, за окном забрезжил рассвет.

Она все еще спала. Она даже не имела понятия, что я… по сути, самый родной сейчас человек – уговаривала себя продолжать ее не любить, не хотеть.

Пока она видела сны, проживая свои первые часы жизни после рождения, ее мать, забившаяся в угол, презирала мир и считала минуты, когда ее заберут из моей собственной жизни.

Прошло еще одно мгновение, и случилось то, чего я боялась. Она стала просыпаться.

– Нет. Спи же, – прошептала я, но она все ворочалась и наконец расплакалась.

Преодолев болевой спазм, я все же встала и замерла. Шаг к кроватке и к двери был распутьем.

Крик повторился, и мертвое сердце забилось.

– Пожалуйста, не надо… – мои ноги медленно несли не в правильном направлении окоченевшее тело.

Остановившись у кроватки, я зажмурила глаза и склонилась над ней, а после, положив руки под крохотное тело ребенка, подняла ее.

Секунда промедления, и я подняла веки.

Первое, что я увидела, – хмурое выражение лица. Бегающие и постоянно открывающиеся и закрывающиеся маленькие глаза. Тонкие губы и курносый