Аморальный - Лорен Биел

Хотел бы я заглянуть к ней в голову. Что она чувствует? Принятие? Стыд? Или, может быть, прямо сейчас она не чувствует ничего. Может быть, я дал ее усталому разуму момент покоя.

Сара еще этого не понимает, но я осознаю всё кристально ясно. Она меняет меня. Возможно, не так, как она надеялась, но это всё же перемена. Никогда не буду хорошим человеком, и ей придется с этим смириться, но я мог бы стать хорошим для нее. Только для нее.

Срываю бирку с комплекта белья и протягиваю ей, отпуская.

— Заплати за бюстгальтер.

Она моргает и пошатывается на ногах, но затем ее сознание догоняет мои слова.

— А что насчет трусиков?

Обойдя ее, чтобы посмотреть в глаза, опускаюсь на колени и стягиваю трусики одним движением. Она хватается за мои плечи и без возражений выходит из них, а я смотрю на нее снизу вверх, поднося кружевную ткань ко рту. Сосу и лижу нектар, собравшийся на ткани. Она восхитительна. Такая охуительно сладкая.

— Теперь это мое, — говорю я, засовывая их в карман.

Она смотрит на меня сверху вниз и молчит, пытаясь осознать произошедшее.

— Блядь, я голоден, — говорю, наклоняясь ближе к ее мокрой киске. Никак не могу упустить возможность попробовать вершину совершенства прямо из источника, когда я так близко к ней, поэтому высовываю язык и вылизываю ее.

Она вздрагивает и постанывает, когда я заменяю ее влагу своей слюной. Теперь, когда ее киска тщательно вылизана, наклоняюсь, хватаю «бабушкины трусики», в которых она пришла в магазин, и тоже засовываю их в карман.

— Что ты делаешь? — шепчет она. — В чем мне выйти отсюда?

— На тебе не будет трусиков, когда пойдешь со мной на обед.

— Я не пойду с тобой на обед, Максим.

Смешная. Мне нравится ее вера в то, что у нее есть выбор.

Глава 26. Сара

Вожу вилкой по тайской лапше на тарелке, уставившись вниз. Разглядываю цвет, размер, текстуру — что угодно, лишь бы не смотреть на мужчину напротив. На мужчину, у которого в кармане лежат мои трусики.

— Будешь игнорировать? Я всё еще чувствую вкус твоей киски на языке.

Оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто не услышал, но остальные посетители, к счастью, ничего не заметили. Пока что.

— Ты сказал, что я должна пойти с тобой на обед. Но не говорил, что я должна с тобой разговаривать. Не собираюсь поощрять такое поведение, Максим. Ты преследовал меня — снова — и воспользовался мной в той примерочной.

— Воспользовался? Это чересчур. Ты была мокрой еще до того, как я погрузил в тебя пальцы. И не выглядела жертвой, когда стонала в оргазме.

Он даже не понижает голос, и жар разливается по моим щекам, пока я прячу лицо в ладонях, пытаясь скрыться от любопытных взглядов посетителей фуд-корта, которые, блядь, точно это услышали.

— Если я буду с тобой разговаривать, ты перестанешь говорить об этом здесь?

Максим усмехается, и это греховно привлекательно. В этом вся его проблема. Он клинически безумен, но визуально безупречен.

— О чем ты хочешь поговорить, док? — спрашивает он, и я вздрагиваю, слыша это прозвище на людях. Мне только и не хватает, чтобы люди сложили два плюс два и поняли, что я на свидании с пациентом, — без согласия с моей стороны.

— Что всё это значит? — спрашиваю сквозь стиснутые зубы. — Что. Это. Такое?

— Хладнокровная одержимость. Самое близкое описание того, что я испытываю. Это ты так влияешь на меня, док.

Его усмешка расширяется, бровь ползет вверх.

— Единственное здесь, что действительно хладнокровно, — это ты. Я не смогла ничего для тебя сделать. Ни на йоту не приблизилась к пониманию того, кто ты такой.

— Это неправда. Ты проникла в меня. И не раз. Как разрушительный жучок, который залез в каждую щель моего дома, ты разрушила его целостность. Заразила его.

— Вау, ну и мрачный образ, ничего не скажешь.

Он наклоняется вперед, ставя локти на стол.

— А что это для тебя, док?

— Я... я, эм...

Даже не могу ответить на этот вопрос. Ебучая глупость, вот что это такое.

Я должна была уже давно остановить всё это. Должна была вернуть его в тюрьму — гнить и разлагаться и дальше. Но Максим заставляет меня что-то чувствовать. Он заставляет меня чувствовать себя желанной и, осмелюсь сказать, особенной. Убийца вроде него не должен вызывать ничего, кроме ужаса и отвращения. Такой, как он, не должен заставлять меня содрогаться под его пальцами.

Но он заставил. И, наверное, заставит снова. И это отвратительно и ужасающе.

Кончить на руку убийцы — такой же грех, как и самому совершить убийство? Особенно теперь, когда я знаю, что он сделал.

Не знаю, что хуже.

— Слушай, Максим, — наконец говорю я, мысли скачут как угорелые. — Я не знаю, что это. Ты превратил меня в нечто, что я одновременно ненавижу и люблю.

— Я трахал тебя так, как может только уголовник, — говорит он, и эти слова вызывают неожиданную дрожь в теле. — Но серьезно. Тебе нравится, что я преследую тебя. Что так настойчиво за тобой ухаживаю. Тебе нравится, что я изучил твое тело, как слепой учится читать по Брайлю. Ты наслаждаешься тем, что распускаешься, позволяешь себя использовать и трахать, как кто-то, кто не провел чертову половину жизни в колледже, чтобы стать женщиной, которой не позволено кончить на мой член.

То, как он объясняет то, что я чувствую, пусть даже и неохотно, одновременно бесит и оправдывает меня. Я всегда поступала правильно. Искала одобрения у своих родителей, профессоров, начальников. Стремилась быть той хорошей девочкой, которой все хотели меня видеть.

Может быть, поэтому меня тянет к неидеальному. К людям, достаточно смелым, чтобы быть плохими и не стесняться этого. К мужчинам и женщинам, которым плевать, как на них смотрит общество. Может, хочу запихнуть их в свою идеальную маленькую коробочку в голове. Может, поэтому так отчаянно хочу их исправить.

Будь. Черт. Побери. Хорошей. Просто будь хорошей, Сара.

Боже, этот обед превращается в психологическую пытку.

Он, должно быть, уловил мой безмолвный крик, потому что выпрямился.

— Слушай, док, — говорит он, — я не пытаюсь разрушить твою жизнь. Просто хочу сделать свою лучше.

— Разве ты не видишь, что я хочу для тебя того же?

Он качает головой.

— Нет, ты хочешь поставить галочки в каких-то пунктах, посадить меня на таблетки и превратить в безмозглого зомби. Тебя не волнует, кто я и через что прошел. Ты такая же, как они.

Вот теперь мы приближаемся