Сломленная голубка - Кайла Мари

— Буду честен, они выглядят не очень, но становятся лучше. Твое тело выполняет свою работу и лечит их. К сожалению, останутся шрамы, — говорю я, осторожно втирая алоэ вера в последний ожог.

— Коул сказал, что твой отец сделал то же самое с тобой, — тихо говорит она, осторожно надевая фланель обратно.

— Да, — просто заявляю я.

— Я не понимаю, как кто-то мог так поступить с ребенком, со своим собственным ребенком.

— Я не понимаю, как кто-то мог с кем-то так поступить, — говорю я с отвращением. — Честно говоря, через некоторое время я к этому привык.

— Это ужасно. Он так часто это делал? — спрашивает она.

Я встаю. Глаза Ланы следят за мной и наблюдают, как я натягиваю рубашку через голову. Мы оба мгновение смотрим друг на друга, прежде чем я сажусь перед ней в одних серых спортивных штанах и носках.

— Вот эти. — Я немного отклоняюсь назад и указываю на группу круглых шрамов у себя на животе. Затем я продолжаю показывать на различные участки своего тела, которые покрыты шрамами, напоминающими о жестоком обращении. Повыше на животе, груди, руках и один на ключице. В отличие от Коула, у меня нет никаких татуировок, только эти чертовы шрамы. Я подумывал о том, чтобы покрыть их чернилами, как Коул сделал со своими.

Пальцы Ланы протягиваются и касаются одной из отметин на моей груди. От прикосновения ее пальцев к моей обнаженной коже тепло разливается под моей плотью и по всему телу. Я смотрю на нее и замечаю, что ее глаза наполняются слезами, грозящими вот-вот пролиться.

— Мне жаль, что ты прошел через это, — печально говорит она.

— Я бы снова пережил все эти ожоги, если бы это означало избавление тебя от твоих, — яростно говорю я.

Лана встречается со мной взглядом, затем медленно убирает руку обратно на колени и смотрит вниз, нервно теребя пальцы.

— Я дам тебе немного отдохнуть. Спокойной ночи, Лана, — говорю я, хватая рубашку и удаляясь наверх на ночь.

Глава 15

Каллум

Сегодня ночь в канун Рождетства, и Коул уходит из дома, чтобы пойти выпить с коллегами, с которыми он подружился. Если бы они только знали...

Я оставляю открытыми жалюзи на окне, чтобы мне были видны фары, едущие по подъездной дорожке, а затем вызываю Лану. У меня горит камин, играет рождественская музыка, и я приготовил нам горячее какао. Все это так на меня не похоже, но при этом кажется естественным и вкусным. Я хочу сделать все это для нее хотя бы для того, чтобы увидеть ее редкую красивую улыбку.

— Уменя для тебя кое-что есть, — говорю я Лане.

— Что? Ты так много сделал, что мне не нужен подарок.

— Я и близко не сделал достаточно. И я не позволю Рождеству пройти без того, чтобы ты не развернула подарок. — Я достаю маленькую коробочку, завернутую в голубую с серебром бумагу с крошечным белым бантиком, и протягиваю ей. Она кладет ее к себе на колени и на мгновение замирает, прежде чем открыть. Она еще раз смотрит на меня, затем медленно отодвигает бумагу и открывает коробку. Ее глаза расширяются, и она подносит руку ко рту.

— О, Каллум, это… это прекрасно. Мне это нравится. — Она достает его из коробки и держит в руках. Маленький голубь свисает с цепочки из чистого серебра, украшенной бриллиантами по бокам головы и живота. Я смотрю, как из ее глаз скатывается слеза. Она быстро вытирает ее.

Я знаю, что мои чувства к ней опасны, но я не могу остановиться, не больше, чем кто-то может помешать сиянию звезд. Я хочу сказать ей. Я хочу поделиться всеми словами, которые у меня есть, которые предназначены для нее, только для нее. Я начинаю говорить, и она резко встает и начинает расхаживать по гостиной.

— Я сделал что-то не так? — Нервно спрашиваю я.

— Нет. Просто, — Она глубоко вздыхает, — Ты как будто пытаешься собрать меня воедино с помощью скотча. Это не продлится. Это ненадолго. Я здесь долго не протяну. Я не могу продолжать притворяться. Ты пытаешься жить в этом выдуманном мире и вести себя как дома, как будто я на самом деле не твоя пленница, как будто ты не мой похититель, как будто твой больной брат не насилует меня каждую ночь и не мучает новыми отвратительными способами. Мы больше не можем притворяться, Каллум. От этого только больнее. Это ненастоящее, — плачет она.

Я чувствую, что воздух полностью покинул мои легкие. Я погружаюсь в тишину, просто глядя на нее.

— Мне жаль. — Я встаю, но не смотрю ей в глаза. — И, черт возьми, Лана, я знаю. Я не пытаюсь притворяться, что происходящего на самом деле не происходит. Я прекрасно понимаю. Непрекращающееся чувство вины, которое я испытываю, не позволяет мне забыть, что это такое. Я просто хотел подарить тебе хоть какое-то счастье. Я хотел быть тем, кто сделает тебя счастливой, — говорю я, все еще глядя в сторону.

— Я не могу быть по-настоящему счастлива здесь, Каллум, — тихо говорит она. — Ты должен это знать. Никакая доброта, подарки или забота не сделают меня по-настоящему счастливой. Может ли заключенный когда-нибудь по-настоящему почувствовать счастье? У меня отняли мой мир, мое тело и любую радость, которая у меня была. Я потеряла все. Если ты хочешь помочь мне хотя бы начать снова обретать счастье, пожалуйста, отпусти меня. В противном случае я покончу с этим сама. Я серьезно. Я больше не могу так поступать, я не могу так жить, я не буду.

Мои глаза встречаются с ее.

— Не говори так. Пожалуйста, Лана, не говори так, — умоляю я.

— Каллум, я все равно умираю внутри каждый день. Разве ты этого не видишь?

— Послушай меня, — говорю я, нежно беря ее за руки. — Да, я украл тебя из твоей жизни и помог держать тебя здесь в плену. Я никогда, никогда не прощу себя за это. — Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, затем продолжаю. — А ты, голубка, украла все мое сердце и душу. Ты держишь их в плену в своих руках. В любой момент, если захочешь, ты можешь просто сжать эти маленькие ручки и раздавить все, чем я являюсь. У тебя есть сила покончить со мной, и я прошу тебя, нет, я умоляю тебя, покончи с моей жизнью, прежде чем забрать твою,