Багряный рассвет - Элеонора Гильм

И скоро будто забыла про свое третье дитя.

О муже вести приходили редко. Знала, что отправили Петра Страхолюда с важным поручением, что зависело от него многое. Но скудный ум ее был занят иным: как растить да кормить детей, держать хозяйство под приглядом. И бояться, не принесет ли новый день непосильное испытание для не самой сильной бабьей шеи.

* * *

Река вскрылась быстро, будто спешила отправить Петра и его людишек с поручением. Льдины еще ползли по темной, мутной воде, а с Тобольска уже прибыл ертаульный[51], легкий струг с дюжиной людей – тремя казаками, восемью стрельцами да дьяком литовских кровей, что отправлен был неведомо зачем.

В мирном острожце поднялась возня и многоголосица. Петр успевал всюду: разместить новых людей, определить порох, снедь, иные запасы, нужные для малого перехода.

Разнять двух склочников – Егорку Свиное Рыло и стрельца из новоприбывших.

Выпороть кнутом – три удара, без ретивости – казачка, упившегося в ладье вусмерть и чуть не упавшего в холодные вешние воды.

Велеть чистить мушкеты да пищали, у иных оказались в большом небрежении.

До самой тьмы ходил по острожцу, чуял, как в брюхе бурлит страх… Иль то был голод – за весь день и поесть забыл.

Заботливый Волешка притащил ему лепешку, еще горячую, да две рыбины, от коих пахло костром. Петр поблагодарил Господа и товарища, перекрестился, вмиг проглотил еду. А Волешка, пугливо втянув голову в плечи, вытащил из-за пазухи флягу и отдал десятнику. Видимо, боялся, что будет порот кнутом. Петр пригубил, почуял дурное, дешевое вино, но выпил добрых три глотка. И смятение прошло.

Он сел на чурбан, сосновый, смолистый – не прилипнуть бы задом, – втянул сырой воздух, увидал несмелую зелень у тына, услышал перекличку воробышков. И щебет их напомнил женку – неверную птаху.

Внезапно уразумел, словно прозрел: на сибирские земли опять явилась весна. Может, надобно впустить ее в свое сердце – и простить?

«Ныне весна земная, весна духовная, весна душам, весна телам, весна видимая, весна невидимая»[52].

* * *

За окном смеркалось. Сусанна перебирала усталыми руками сыновьи рубахи, а Евся развлекала детишек. Иногда сказывала такое – заслушаешься.

– Бабка… Была у меня бабка старая, почти как наша земля. Говорила… Будто бы летели две гагары, птицы морские. Вот так кричат. – Евся гаркнула громко, и детвора зашлась в хохоте. Не сдержала улыбки и Сусанна – больно потешно кричала неведомой птицей остячка.

– Долго летели, земли не видать. Большая гагара – прыг в воду. Раз, другой, не достала дна. Не нашла землицы. Нырнула махонькая гагарка, такая, как ты. – Евся пощекотала Полюшку. – Раз, другой ныряла, устала гагарка, а ничего не нашла.

– У-у-у, – протянул Фома. Он внимательнее всех слушал Евсю.

– «Давай вместе нырять. Вдвоем-то оно сподручней!» – крикнула маленькая гагарка. Нырнули обе…

– Ух!

– Устали обе, ой как устали. У большой гагары грудь воздухом прорвало, кровь полилась – оттого здесь красно. – Евся показала на взволнованно вздымавшуюся грудь Фомы. – У малой гагарки кровь с головы потекла. Оттого вот здесь…

Она погладила затылок Тимохи, а тот сбросил ее руку, словно сделала что отвратное.

– …красное.

– А дальше? – не выдержал Фомушка.

– Достали они землицу. На воду положили, подули сверху. Росла она, росла и скоро стала большой. Расселились по ней звери да люди. Наши помнят, что птицы добыли землю, за то их благодарят.

– Бог землю сотворил, Евсевия, – сказала Сусанна строго. И сама удивилась себе – ужели она так может, совсем как матушка. – Что в сказках ваших говорится, неправда.

– Неправда? Неправда? – Остячка подняла на нее глаза, полыхнула негодованием, а потом притушила пламя. – Больше не стану.

Потом детишки просили ее сказывать что-то интересное, а Евся молчала, будто губы ее были зашиты. Сусанне хотелось сказать слово сердечное, объяснить, что здесь, на дикой и свободной сибирской землице, надобно поучать детей верному, не замутнять их головы. Ей и так трудно – попробуй-ка совладай со всем, Петра никогда нет.

Но Евся бы не поняла.

С того меж Сусанной и ее помощницей пошел разлад, незаметный, а все ж ощущаемый обеими.

* * *

Накануне Воскресения Господня легкий ертаульный струг с людьми десятника Петра Страхолюда отправился вверх по реке, что звалась Лазоревой. Стрельцы да казаки переругивались: кто боле сидит за веслами. Плескалась водица, мутная – снега таяли да стекали, несли с собой сор. Все были готовы к встрече с ворогом: панцири русской да татарской работы, куяки[53], шлемы – у кого новые, а у кого дедовы; копья, бердыши, пищали да порох в пороховницах.

От русской земли до калмыцкой – всего-то ничего. А границу между своим да чужим миром преодолевать – по спине мурашки.

Афоня затянул песню, всем пришлось подхватить. Столько глоток, мужских, луженых – и каждая пела, то ли устрашая, то ли подбадривая. Сначала вразнобой, потом – приноровившись к той многоголосице, что знакома не только казачьему, а всякому русскому сердцу.

Ой люли, то не сокол с орлом по небу летали.

Ой люли, то не сокол с орлом песню запевали.

– Ты вот, орел, на Дону на Тихом не бывал,

Женку с соколиками моими не видал.

– Сокол, и верно, на Дону на Тихом не бывал,

Женку с соколиками твоими не видал.

Только слыхал, как над Доном плач летит,

Женка с соколиками твоими убивается-кричит.

Ой люли, то не сокол с орлом по небу летали.

Ой люли, то не сокол с орлом песню запевали[54].

Напевная, протяжная песня – любо под нее грести, руки сами собою движутся, разрезают веслами реку. Любо и глядеть на берега – пологие, заросшие ивой да березняком. И молиться о родных, о здравии их. И надеяться, что дикие калмыки не перережут глотки.

Песня еще звучала над рекой, ее подхватил сильный, сырой ветер и понес вдаль, а зоркий Якимка уже углядел какое-то движение, отблеск доспеха на солнце.

Афоня молвил всем ясное:

– Услыхали нас, братцы.

Петр тут же хлестнул его по ногам, так что друг повалился навзничь, спиной приложившись о короб с припасами. «Ху…» – открыл было рот Афоня, чтобы выругаться. И тут же просвистела стрела. Смертоубийства, видно, не хотели. Выпущенная умелой рукой, она воткнулась в щеглу[55], отколов несколько щепок.

– Ишь как далеко пускают-то, – молвил Афоня. Он не подавал виду, что испуган, только ус немного подрагивал. –