Багряный рассвет - Элеонора Гильм

как следом за излившимися водами тело ее сотрясалось знакомо и резко. Она успела и покричать, и сказать что-то злое наконец проснувшейся Евсе, и велеть принести теплой водицы…

Да, третьи роды вовсе не то, что первые. Иные бабы сказывают: села под кустик, тут же и явилась головенка детская. Сусанне пришлось помучиться. Два пота пролила, а следом и родила.

– Надумала всякого, – продолжала подруга, решившая перещебетать воробьев. – Не чую дитя, нет его… Всякую околесицу несла ты, макитрушка. Бабы на сносях-то дурные… Эх, нам бы с Афонькой…

Домна погладила живот – внушительный да мягкий, словно хлебный мякиш, бездетный, и осторожно взяла из люльки – все, теперь Полюшке там не спать! – дитя, рожденное Сусанной спозаранку. Оно казалось слабеньким, будто явилось на свет раньше сроку.

А может, так оно и было. Кто ж разберет, кто сочтет, когда во чреве матери зарождается жизнь.

– Гляди, какой у тебя сынок! Какой славный. Василием бы назвать, а, Сусанка?

– Дай его.

Сусанна сказала то голосом сухим, лишенным благостности. То ли устала, то ли поднималось в ней что-то иное. Чем больше глядела на сынка, тем больше чуяла…

– Матушка у нас строгая, даже злая, – вновь щебетала Домна. – А ничего! Отдохнет, силушки наберется. Сама поест да тебя накормит… Я ведь и кормилицу знаю. Вниз по улице молодуха живет, упитанная такая… Муж у нее казак, из конных. На первые два денька молочка и возьмешь. Богдан мой сходит.

– Дай!

Сусанна и слышала, и не слышала, что говорит подруга. В ее многоречивости, в ее назойливой помощи виделось ей утомительное, липкое, то, что отвлекало от главного.

– Чего раскричалась-то, макитрушка? Спала бы да радовалась, что у тебя такая подруга есть.

– Домна!

– Возьми. Какой легонький, будто пушинка!

Сусанна наконец получила младенца в свои руки, вялые, лишенные прежней силы. Иль то ей казалось? Ласково она сдула с темечка его соринку, налипшую неведомо где, укутала поплотнее в мягкий лен, поднесла его, теплого, беззащитного, к груди, пока пустой, но готовой наполниться соком.

Сердце должно щемить от счастья…

Где улыбка на устах?

Она вдыхала детский, особенный запах своего третьего дитя. И становилась все суровей.

Что с ней стряслось, с Сусанной, Аксиньиной дочкой, внучкой славной Анны и всех тех, кто лелеял своих детей, здоровых и слабых, доношенных и явившихся задолго до положенного срока?

– Забери, укутай получше. Вон полотно. Я нарочно приготовила. Ему холодно.

– Отчего же холодно?

– И еще… Спасибо, Домна.

– Ты чего? Странная какая.

– Спой ему колыбельную, спой. Пусть хоть раз услышит.

Домна, видно, решившая, что подруга немного свихнулась от тревоги за Полюшку и скорых, да не самых легких родов, послушно запела:

Люли-люли-люленьки,

Прилетели гуленьки.

Стали гули ворковать

И сынка мово качать.

Люли-люли-люлюшки,

Прилетели петушки,

Стали петушки кричать

И мово сынка клевать…

Буйная Домна растеряла свой громкий голос. Сейчас он был тихим, словно шорох перьев в перине, и сливался с мерной капелью.

«Верную колыбельную выбрала», – решила Сусанна.

И, прежде чем упасть в сонное забытье, подумала, что земля почти оттаяла.

* * *

Край сибирский богато одарен Богом. Бурные реки, полные всякой рыбы, земли, богатые серебром да каменьями – только отыщи. Дремучие леса: сосны, лиственницы да кедры в три обхвата. Зверя в таком изобилии, что за зиму добрые охотники добывают соболя да куницу связками. Тучная пашня заждалась умелых крестьянских рук.

Сибири-матушке и стольному ее граду Тобольску, как и всякой достаточной землице, особливо нужен рачительный хозяин – не казнокрад, не трус, не глупец. Чтобы не расхищал, а преумножал. Не терял, а обретал во славу России.

Андрей Андреевич, сын славного рода князей Хованских, радел о сибирской землице. Хоть был вспыльчив и крут нравом, тоболяки уважали его. Соблюдая указы Михаила Федоровича, щедро оделял новоприбывших пашенных, защищал людишек своих от татьбы и набегов. Его умыслами разведывали соль и руду, делали чертежи городов, острогов и близлежащих рек и урочищ.

Всем хорош воевода. Об одном казаки ворчали: велел изымать горькое аглицкое зелье у иноземных купцов да ворачивать, лишь когда уезжают из России. Ворчали, а знали: прав он, от того зелья скудость в голове, разорение и лихость.

Весной 1628 года князь Хованский со своим двором уехал из Тобольска, провожаемый благодарными жителями. А во дворе воеводском сидел уже новый человек – Алексей Никитич, отпрыск не менее славного рода Трубецких. Шептались люди: «Молод. Горяч. Справится ли с Тобольском да всей Сибирью?»

Ответа никто не знал.

* * *

Ульмас, Кучумов внук, принят был новым воеводой, кормлен да обласкан. Только рычал пленник, будто не ягненком был, а волчонком, слова путного не сказал. Оттого посажен был в темную клеть, на хлеб и воду. Что было дальше, неведомо – Петровы люди вернулись в острожец.

Старый воевода писал, а новый подтвердил своею печатью, что Петру Страхолюду по вешней водице надобно идти вверх по Иртышу до становища Кучумовичей, говорить с Азимом и, поминая про аманата именем Ульмас да царские пушки, добиться, чтобы степняки не топтали этим летом русскую землю.

«Отчего я? – хотелось молвить Петру. – Десятник, умом скуден, разговоры с Кучумовичами вести не приучен. Кого поболе чином отправь». Но о таком лучше молчать.

Потому он невозмутимо раздавал приказания, примерял, где устроить в острожце новых людей, что явятся по вскрывшемуся Иртышу.

Вызвал Якимку, велел ему говорить нужные татарские слова, учил их с утра до вечера, повторял между делом. Решил, что лучше хоть что-то молвить да разуметь, а не только толмача слушать.

Крутил в руках вервицу. И все примерял, как будет говорить с татарами.

* * *

«Матушка, скорбь моя растекается полноводными реками. Схоронили дитя на берегу, у трех берез. Завернули в белый лен, поплакали с Домной, перекрестились. Богдан засыпал могилку. Плакать уже немочно, глаза мои сухи, а душа скорбит».

Сусанне казалось, что письмецо это было писано не раз. Пролила чернила на стол – там расползлось черное пятно. Накричала на сынков, что бегали под оконцами. Прогнала Полюшку, ненаглядную дочку.

Дописала письмецо, свернула его, перевязала. И решила быть хорошей матерью живым деткам. Авось за тем, некрещеным, приглядит та, что обратилась в русалку[50].

Весенние дни мчались без удержу. Вот еще болело сердце по умершему дитю, грудь полнилась молоком. Она его сцеживала, отдавала сынку Гули. А скоро грудь стала пустой.

Сусанна молилась перед сном Богородице, чтобы смилостивилась над некрещеным.

Однажды она сходила на берег, к трем березам, посидела у холмика насыпного, погладила