Багряный рассвет - Элеонора Гильм

– Все ль хорошо?

Спросила, да не получила ни ответа, ни кивка. Не скажет Петр про свое поручение. Да ей надобно не то – внимание мужнино, ласка.

Он кусал каравай огромными кусками, проглатывал, кусал вновь. Выхлебал две миски, будто и не заметил.

А она, глупая, опять спросила:

– Не явятся ли к нам татары?

Посмотрел на Сусанну осоловелым взглядом, молвил:

– Кучумовцы на земли наши не явятся. Это лето проживем в мире. И того довольно.

Лег на лавку, обтянутую льняным полотном да подбитую мхом – чтоб помягче. Подогнул под себя длинные ноги, словно журавль, пробормотал что-то похожее на молитву и заснул.

Сусанна тихонько выдохнула: непростой разговор отложен. Она прикрыла мужа лоскутным одеялом – бока его и спина оказались обернуты ярким, нарядным, красное да синее – вышивка со старой ее рубахи, обрывки его праздничных портов.

Вымыла миски да ложки, убрала все до крошки и, уставши бороться с собою, села рядом с Петром, на самый-самый краешек лавки. Соскучилась по мужу, будто целый век не видала.

Устал, ой как устал – вон, возле глаз морщины. Щурился, смотрел вдаль.

Здоровая, некалечная половина лица – а ей любая мила.

Брови густые, хмурые, ресницы подпалены – видно, порох иль искра от костра – счастье, глаз уцелел, а не то бы… Страшно подумать! Волосы отросли, скоро хоть косы заплетай. Она хихикнула в рукав и тут же испуганно глянула на Петра, будто мог услышать ее дерзкие мысли.

Муж пробормотал что-то, всхрапнул и повернулся на другой бок. Руки коснулись Сусанны, погладили, не понимая, а потом обхватили. Но лишь на миг – тут же упали, словно обессилев. Даже во сне муж чурается…

Борода длинная, спутанная, смазать бы маслицем да расчесать. Губы обветренные, а все ж ярко-красные. Когда-то манили ее так, что совладать не могла. Осталась с ним на Рябиновом берегу, жалела, любила, верила. А теперь…

Чужаком вернулся. Не заметил, не спросил. Будто и не жена ему, а так, ясырка[64], девка без роду без племени…

И верно, ясырка!

Купил за пять рублей с полтиной, под венец не повел. Миловал, пока угодна была. А чуть оступилась, прошла в вершке от греха – и сразу побоку.

Сусанна распаляла себя нарочно. Знала ведь, как устают казаки на своей службе, вдалеке от дома. Знала, как неприметливы мужчины. И день, и два, и три пройдет, пока спохватится и спросит, где же дитя, что сидело в ее утробе.

Но все ж глупая синеглазая молодуха принялась лить слезы. Себя ли жалела? Дитя ли, что так и не изведало материнской ласки? Свою ли семью, что из счастливой да дружной обратилась в нечто неясное, мутное, как прокисшая похлебка?

Хотела тихим плачем своим разбудить Петра? Сама не ведала.

Просто сидела, закрыв лицо ладонями, качалась, повторяла в душе своей: «Богородица, пощади моего сынка». Да только было ли дело Божьей матери до глупой молодухи, плачущей по некрещеному дитю?

Петр вновь перевернулся на другой бок, а она все сидела. Лентяйка, надобно идти в капустник да обихаживать гряды, надобно чистить скотник да налить водицы в поилку.

Что лить слезы? Они просочатся в землю, выпадут дождем и снегом. Прости, сынок.

Сусанна зачем-то погладила мужа по теплому, нагревшемуся под одеялом боку. Хотела коснуться губами его виска, да остановилась – что-то не давало ей.

Наконец она встала. Надобно заставить себя быть хорошей матерью и хозяйкой.

А в спину ударил вопрос:

– Отчего плачешь?

– Дитя наше померло.

Она и не обернулась, будто женка могла говорить с мужем так – безо всякого почтения.

– Отчего?

Промолчала. Что скажешь-то? О том, что чуяла, не выживет дитя? О том, что всякий младенец близок к тому темному миру, где водится нечисть?

Сусанна все ж подошла к мужу. Вдруг обнимет, приголубит, вспомнит, что она его любимая женка…

А Петр уже сидел, сжимая в руке вервицу.

– Что ж ты дитя не сбере… – Видно, пожалев ее, суровый муж изменил речи: – Не выжило, значит. На все воля Божья.

А она пошла во двор. Там светило солнце, лаяли псы, копошились в грязи куры, зеленели горох, редька и перья лука.

Не сберегла дитя.

Верно, так оно и было.

* * *

– Чего идти туда? Креста нет. Памяти нет!

Голос Сусанны звучал резко. Вовсе не так надобно говорить с мужем.

– Его, нашего сына, будто и не было. Покажи, где закопан.

Не уговорить Петра Страхолюда, не перебороть его настойчивости. Три денька прошли, как вернулся он – с почетом и со славой. Воевода лично встретил и добрым словом одарил. Велел выдать сукнеца и три чети зерна Петру и его людям.

А с женкой он толком и не говорил. Да чего ж на нее слова тратить?

Сусанна чуяла в себе бабье, злое, нелепое. То, отчего девки кидаются в реку, а те, что поопытней, – с кулаками на мужиков. Правда, потом иные шмыгают разбитым носом да кривят залитые кровью губы. Петр Страхолюд, любимый муж, ненавистный муж, вовсе не таков, бить не будет – да только наказывает иначе.

Сусанна кивнула с запозданием: сколько можно спорить, пререкаться, стоять на своем – ведьмина дочка лишь так умеет.

Она велела Евсе приглядеть за детишками, поставить кашу в печь да следить, ежели коровенки пойдут по улице, завести их во двор. Будто та не знала, что делать.

Евся кивнула, сизые косы ее взлетели. На губах промелькнуло что-то неясное: жалость иль раздражение, неведомо. Только Сусанне было не до остяцкой девки.

Она натянула на срачицу верхнюю рубаху, выходную, шитую особым обережным крестом, закрыла волосы светлым убрусом и, пометавшись по двору всполошенной кошкой, завязала в узелок крохотные зеленые побеги. Следовало бы давно позаботиться.

Петр Страхолюд ждал ее – и не подумал снять рубаху с темными пятнами пота. На лице суровость, от коей у нее сводило живот. Муж не стал спрашивать дорогу, просто поглядел особо, мол, веди. Пропустил вперед, а она пошла, сначала медленно, завязая в расхлябанной земле, потом все быстрее, приноровившись ступать по-особому.

Они шли через Казачью слободу. Длинные курени на нескольких хозяев, в коих жили выходцы с Дона, сменялись высокими хороминами, а те – врытыми в землю кособокими домишками и юртами. Лаяли надоедливые псы. Один чуть не уцепился зубами за подол Сусанны, муж прогнал его одним пинком.

Несколько мальчишек – немногим старше Фомы и Тимохи – промчались верхом на быстрых