Багряный рассвет - Элеонора Гильм

Домна матюгнулась в голос, вышла, хлопнув калиткой. Сусанна проводила взглядом ее высокую нарядную кику, вовсе не подходящую для домашних хлопот.

Долго еще сыпала в теплую, благодатную землю махонькие семена, лила водицу, шептала доброе, чтобы морковь на этот раз услыхала да принялась расти на радость хозяйке. Не хотела себе признаваться, а от мысли о возвращении мужа сводило скулы.

Права Домна, ой права.

Милый обратился в немилого. Тяжко жить с таким – строгим, нежалеющим.

* * *

Сказано ведь: сотворена из ребра Адамова, глупа аки курица.

Казаки, товарищи его, относились иной раз к девкам да бабам своим попросту: приласкал, ежели добра и послушна; отходил плетью, ежели блудит или спорить смеет.

Продал, заложил, подарил – будто гласа своего не имеет. Ушел в поход да оставил без защиты. Вернулся многие лета спустя – будто бы так и надобно.

Он, Петр, купил женку в кабаке темной ночью – да обращался иначе. С уважением, с почетом. Видел в ней натуру сильную, со своими думами и страхами, непокорную, подверженную страстям. Может, в том и была его великая ошибка, его заблуждение? Проще надобно – и огорчений меньше.

После работы на поле с утра до ночи всякая ересь в голову идет. О женках тем паче.

Петр выпряг саврасого мерина – тот устал, пот стекал по худым бокам, голова понурилась, дышал неровно, будто старик. Жалко скотину, заездят вконец. Был бы коник его, задал овса, дал нагулять бока.

– Что, братец, худо тебе?

Мерин согласно вздохнул, заглянул умными своими глазами в человечьи, и Петр понял, что опять его доброта может обернуться супротив него.

– Стар ты? Иль не бережет тебя хозяин?

Петр открыл рот мерину да поглядел на зубы: желты, еще не бурые; по наклону да отметинам – лет пятнадцать, не боле.

– Работать да работать тебе.

Петр кликнул гулящего – мужичка средних лет по прозвищу Свет-Карпуша, велел задать овса, напоить, почистить, да все с ласкою. Тот кивнул и повел мерина за собою – к загону из высоких жердин, что заменял конюшню на их скудном подворье.

Громко тюкал топор – Волешка ставил ограду. Петр окликнул, товарищ мотнул головой, не прерывая дела. Добрый парень, не зря тогда его учил Божьему слову, не зря в казачий отряд взял да честью своей поручился.

– Шабаш! Пора за стол да на боковую. Волешка!

Но парень возился во дворе, пока не опустились светлые июньские сумерки. Гулящий давно прикорнул на лежанке, выводил носом затейливую песнь – худой, жилистый, он любил отоспаться, но и от работы не бежал.

Петр покидал в брюхо черного хлеба да зеленого лука, сел на перевернутый чурбан, принялся смотреть вдаль. Солнце давно простилось с землей – ему тоже отдых был надобен, но лес и реку там, где скрылось оно, еще окрашивало желто-рыжим, таким, что словом и не передать.

Подворье поставили они на круче, чтобы половодье не смыло. А десятины выбрали пониже, там, где Иртыш раз за разом приносил ил и добрую влагу. Земли здесь были пуховые, плодородные, рожь, сказывали, росла добрая. «Бог смилуется, узнаем». Ежели приглядеться, за излучиной можно было различить Знаменскую обитель, оттуда иногда доносился колокольный перезвон.

Рука его нащупала вервицу, как всегда, спрятанную в особый кармашек на поясе. Но сейчас он молился не заученными словами, а самим сердцем. Здесь, на благословенном берегу Иртыша, на угодьях, полученных за верную службу царю, дышалось легко и сладко. Будто не надо было оставлять ниву, не увидавши острых ростков.

Руки-ноги устали, да иначе, не свинцовой тяжестью, как после долгого перехода или боя в три дюжины пуль. Сладко устали, так, что хотелось утром сызнова запрячь мерина и выйти в поле.

Петр встал, потянулся так, что хрустнуло внутри. И захотелось ему, хозяину этих десятин, крикнуть что-то громкое, залихватское, совсем не похожее на обычное Страхолюдово.

– Э-ге-гей!

Крик его разнесся по лугам и засеянному полю, пронесся ласточкой над Иртышом и Тоболом, улетел куда-то в дремучий лес, что вздымался на севере и востоке.

– Э-гей! – будто бы ответил ему кто-то.

Эхо? Глас свободы? Иль надежды?

Волешка подошел тихонько, буркнул:

– Устал – мочи нет.

Не стал выяснять, отчего старший товарищ тревожит диким криком тишину этой земли. Побрел в хибару, загребая ногами так, что казалось, по дороге упадет да захрапит.

А хозяин угодий все глядел на пашню, пробороненную да взрыхленную с великим усердием – даже комьев не сыскать, потом задирал голову и считал звезды. Восславлял Господа и его милость.

Хотелось Петру, чтобы рядом оказалась синеглазая женка – уж она-то поняла бы, отчего кричал всегда молчаливый муж и какие соки переполняли каждый его мускул, каждую жилку.

* * *

Минуло несколько дней, а Петр с Волешкой все не ворачивались. Сусанне мерещилось, что там, за рекой, что-то с ними стряслось. Иль Петр нашел себе лесную девку, тешит ее, расплетает косы, как когда-то ей на Рябиновом берегу.

Спала плохо. Днем ходила будто неживая. И детки чуяли, что с ней что-то неладно – ластились. Мальчонки бегали вокруг нее, а Полюшка и вовсе не отходила.

Гуля – язык Сусанны не поворачивался звать татарку Еленой – приходила в гости, хвастала сынком и новой шелковой рубахой – муж велел пошить на рождение первенца, спрашивала, как ставить квас на меду.

– Иди к крестной матушке на ручки, – звала Сусанна ее сынка, да не тем приторным голосом, каким говорят с чужими детками, а настоящим, от самого сердца.

Отчего-то справный сынок Гули и Якима приносил ей не тоску-печаль, а радость. Мог бы ее дитенок так же лопотать, тянуть ручонки к завязкам на рубахе, надувать щеки…

– Ты чего плакать? – спрашивала Гуля.

Она обнимала подругу, кормила семейство Петра Страхолюда сластями с медом да орехом, диковинными, таких на базаре не сыскать. Учила татарским словечкам Фомушку и Тимошку. И с приходом ее даже в избе становилось светлее.

* * *

Крестьяне с Бизинского острова дали лодку – добрую, с осадкой как у казачьего коча, помогли переправиться на другой берег. Мерин задирал губастую морду и оглашал ржанием окрестности, да быстро утихомирился.

Теперь, пожевавши травы, он тянул телегу бодро, словно решил показать, на что способен. Ветерок задорно колыхал длинную рыжеватую гриву – Волешка спозаранку расчесал ее гребнем так, что блестела. Конь иногда всхрапывал и поводил головой набок, будто хотел поглядеть на седоков.

Петр всю дорогу молчал, смурнел с каждым шагом, приближавшим его к городу. Волешка, напротив, отоспался за ночь, умылся (а лохмы