Багряный рассвет - Элеонора Гильм

рубахи, которую он не снял, торопясь овладеть ею, терпкий запах пота и медовухи, его кожи – не спутала бы его ни с чем. Излился почти сразу, и дышал ей в ухо тяжело, как загнанный зверь. А потом, когда дождь дробно застучал по крыше, он принялся вновь целовать женку – с молодой жадностью, совсем как тогда, на Рябиновом берегу, когда звала его Синей Спиной и стремилась убежать.

Сусанна набралась смелости, стащила с мужа рубаху, но он не дал сделать то, чего хотела: срамное, дерзкое, вновь подмял под себя, опалил жаром, сжимал еще крепче, ворошил волосы, ловил ее стоны.

Когда все закончилось, оставил одну – тихонько спустился с сенника и ушел в ночь.

Сусанна хотела заплакать: ужели обратилась в девку, что боится мужской грубости и небрежения?

Сусанна хотела засмеяться: муж был ненасытен, она успела забыть о таких буйных плясках. Значит, по-прежнему желанна.

Не стала ни плакать, ни смеяться. Вместо того обтерлась сеном, отыскав мягкий пучок среди ломких стеблей, зарылась в душистую травушку и заснула, ощутив неведомое доселе желание обрести покой.

* * *

Петр, Волешка и Афоня отпущены были воеводой ненадолго. Отсеяться, сена накосить да заскирдовать, семьям подмогнуть, выдохнуть раз и два от службы – и вновь в ту лямку пора запрягаться.

Сусанна опять собирала мужа в дорогу. Узел с рубахой да портами, кафтаном из рыбьей кожи, пошитым по остяцкому обычаю. Хлеб, соль да сушенина – много ль казаку надо? Но все равно бегала по дому, мела пол рубахой и прикрикивала на мальчонок, путавшихся под ногами.

– Батюшка служит царю-государю, я буду тоже служить! – звонко вопили они в два голоса, услыхав где-то напев сибирских казаков. Отыскали где-то сучковатые палки, держали их на изготовке, будто пищали.

– Вырастите сначала, – дразнил их Богдан.

На днях его поверстали служилым казаком, дали три чети овса и три чети ячменя, определили в десяток Петра Страхолюда. Тому Богдан был безмерно рад. Домна справила ему кафтан красного сукна. Перешитый из Афонькиного, выцветший, он все ж казался нарядным.

– Вырос ты, ай как быстро, – вздохнула Сусанна и улыбнулась.

Давно ли был мальчонкой, плакал да жаловался ей, поддерживал и помогал выжить в суровом остроге. А теперь настоящий воин, казак, высокий да ладный.

– Бога дан, – уже залепетала Полюшка, с восхищением глядючи на гостя. – У какой!

– Какой? – спрашивал Богдан.

Девчушка отвечала:

– Та-а-акой! – и разводила ручонками, показывая то ли силу, то ли рост под самую матицу[71].

Такая незамысловатая беседа могла длиться долго – до самого вечера, но со двора раздались крики и смех казаков, голос Петра. Все высыпали на крыльцо: Сусанна, чуть не оступившаяся у порога, бойкая детвора – и в самом конце, словно боясь чего-то, стояла Евся, позвякивая бусинами, вплетенными в косы.

На Луговой улице уже грелся под робким солнцем малый десяток Петра Страхолюда. Казаки поклонились честному люду, перекрестились в сторону Троицкого храма – его купола виднелись и в Подгорье, обняли родных. Петр коснулся женкиного плеча небрежно, будто с неохотой. Поднял детишек каждого по очереди. Полюшке достался поцелуй в щеку. И пошел вместе со своими людьми вниз по улице. Рядом, на телеге, запряженной мерином, трясся Волешка.

Вослед казакам смотрели и кричали, мальчишки бежали за отцами до самой речки Дусовки. Скоро полил дождь, и они вернулись домой, озябшие, но веселые.

6. Дорога

Лето шло своим чередом – на смену ливням пришло благодатное солнце. Побеги, что не размокли да не сгнили, буйно росли. Сусанна и Евся работали не покладая рук: на их плечах лежали и бабьи хлопоты, и дела, что, по-хорошему, выполняются мужиками, – их в Казачьей слободе было не сыскать, лишь старики да мальчишки.

Однообразие дней скрасило письмо от матери. Его принес отцов человек, Исак Курбатов сын.

«Пташка моя милая, дочка, как же тебе тяжело… Знаю я, каково потерять долгожданное дитя. Обнять бы тебя, утешить… Но с тобою сынок, дочка и дитя, которое ты называешь сыном, в них утешение… Когда же приедешь к родителям – мы не молодеем».

На письмецо капала водица. Повзрослевшая Нютка вытирала слезы и представляла, как обнимает матушку, как сказывает ей обо всем, что стряслось с ней за долгие годы, что прожила она вдали от родительского гнезда.

А потом, еле-еле различая строчки, что расползались словно жуки, различила непонятное – в самом конце, писанное будто бы впопыхах: «А на мясоед мы с отцом твоим обвенчаны были. Стыдно, в старости-то, опосля такого… А без благословенья Божьего хуже».

Не поверила глазам своим, перечитала, прошептала: «Ужели?» – и разрыдалась.

То ли от радости за родителей своих, что наконец стали мужем да женой пред Богом и людьми.

То ли от обиды, что сама она останется без венца.

То ли от стыда – правду про Басурмана, первого мужа матери, так и не сказала. Хоть довольно и того, что он покоится в могиле, освободив матушку.

– Вместе плакать? – пищала Полюшка, углядев слезы.

И тут же приткнулась рядом, захныкала – сначала понарошку, потом разревелась не на шутку. Попробуй успокой! Прибежали со двора голодные Фома и Тимоха, подняли гвалт. Один зашиб коленку, другой ошпарился кипятком.

Как поехать в далекие земли под Солью Камской с этаким выводком? Представить невозможно. Любовно разгладив грамотку, писанную на хорошей, толстой бумаге, Сусанна поцеловала ее, убрала в сундук и закрыла его – иначе сорванцы вмиг порвут или сотворят из нее какую-то потешку.

– Детоньки мои, а где Евсевия?

– Вя, – неопределенно пискнула Полюшка, а мальчонки, занятые своими забавами, не заметили, куда ушла остячка.

Евся за последние дни взяла большую волю. Не спросясь, уходила из дому. Помогала, да все через силу. Сусанне чудилось – не служанка у нее, а сестрица младшая, что вовсе не хочет слушать, только кривит губы. Что стряслось с работящей и тихой девкой, постичь не могла.

На город опускалась ночь, уже примерила на себя темную рубаху. Пастухи гнали коров по улице, бабы перекликались, загоняли скотину во дворы. В воздухе стояло мычание, визг, смех – иногда ругательства. Сусанна завела в скотник мирную коровенку Княтуху и ее большеухого теленка, погладила, напоила, подоила – коровенка дала мало, растратив молочко на дитенка, но Сусанна была не в обиде.

– Да где ж эта девка?

Сусанна процедила молоко через чистый лен, зажгла светоч, пугливо спускаясь по узким ступенькам, все ж сделала все как полагается: поставила кувшин в погреб, вырытый на заднем дворе, там и средь жаркого дня царил холод.

Ворота