Багряный рассвет - Элеонора Гильм

были заперты. По улице ходили старые казаки, изредка перекрикивались: «Все спокойно». Белонос крутился во дворе, скулил – не хватало прыжков и бега. И Сусанна, чуть помявшись, выпустила его – так бы сорвался с веревки сам, не спросясь.

Маясь дурными предчувствиями, Сусанна еще не раз подходила к воротам, вытирала пот со лба – ночь выдалась душной. Так и не дождавшись остячки, проверила детишек, все ли ладно, и легла спать в холодной клети.

Пот стекал по лицу, тяжелая, налившаяся после трех родов грудь, казалось, собирала едкую влагу. Сусанна встала, обтерлась холодной водицей, испила целый ковш, послушала детское дыхание, позавидовав безмятежности своих сынков да дочки.

«Ужели стряслось что худое? Или бежала своей волей?» Сусанна надеялась, что девка отыскала свое счастье. Но отчего-то мало верила в подобное: ужели бы не пришла, не сказала, мол, все ладно сложилось, не поминай лихом.

Нет, остячку утащила куда-то нечистая сила – пусть в кафтане да портах. Сусанна чуяла, что-то стряслось.

* * *

Ежели было дело, что Петр ненавидел всей своей казачьей душой, – вот оно, расстилалось пред ним чередой ухабов, топей с разрушенными гатями, мостов, позабывших о том, что призвание их – соединять берега рек и ручьев, а не рассыпаться в труху.

Дороги – ох дорогие, русские, беспутние, сгубившие не одну душу! Ямщики ругают их, да выдают такими коленцами, что всякий непричастный диву давался: как же так можно, и смех и грех.

Каждое лето казаков Тобольска, Тюмени, Туринска, прочих острогов и острожков отправляли по государеву – а далее воеводиному – велению на дорогу, могучую сибирскую жилу. Она стягивала земли от России до медвежьих уголков, куда только начиналось движение русского люда.

– Дядька Петя! – На темном, загоревшем до черноты да в придачу грязном лице парнишки сверкали белые зубы. – Гляди!

А «дядьке Пете» вовсе и не хотелось глядеть.

Иртыш да малые реки с ручьями, безымянными родниками, озерцами и болотцами раз за разом пересекали государеву дорогу. И самый тяжкий кусок ее, что проложен был через трясину, достался Петру Страхолюду и десятку его людишек.

– Бревна-то сожрала и не подавилась!

Богдашка будто восхищался темно-бурнатой, чавкающей жижей, которую питала старица. Здесь Иртыш вильнул вбок и оставил болотце. Хорошо молодому-то, все в радость!

Казаки трудились третью седмицу: валили лес – поодаль, там, где трясина оставила место для ладного березняка с нечастым вкраплением сосен. Срамословили, отбивали ноги и руки, кормили гнус, стелили гати, ругали в десять глоток приказчика, что пожалел им муки да гороха, дал им худые топоры – пригодились свои запасы. И не верили, что однажды одолеют это дело.

* * *

– Не видали где мою остяцкую девку?

Евся словно провалилась сквозь землю. Не видели, не слышали – соседки отвечали и тут же принимались охать.

Одна все ж молвила: видала Евську-остячку с каким-то чернявым в коротком кафтане. Будто бы миловались без стыда и даже не заметили ее.

– Ты печалиться брось! Девка молодая, соки играют. – Домна тряхнула кичкой, словно та мешала. А может, так оно и было – высокая да тяжелая, попробуй совладай с бабьей украсой. – Ежели невмочь, так за ясырку маешься, попроси Никифора Бошлы. Помнишь такого?

Подруга загоготала и принялась поддразнивать ее, будто не прошло с тех Святок множество дней: мол, пришлась она по нраву, а купец-то видный, хоть и немолод. Сусанна отмахивалась: зачем просить серьезного человека о безделице.

– Мой Богдашка-то с его сынком, Лаврушкой, знается. Вродь подружились. Все на пользу, – сказала наконец Домна, оставив шутки. – Тобольск город особый. Лишь бы Богдан о том помнил…

У нее были честолюбивые замыслы на приемного сынка: то ли станет он сотником, то ли слободчиком, то ли иным приказным лицом. Умение характерника, человека, знакомого с травами да заговорами, должно ему в том помочь. И не думала, надобно ли Богдану возвышение над обычными казаками.

Подруга гостевала до самого вечера: ясырка, приведенная Афоней из очередного похода, работала на славу. А когда Сусанна распрощалась с Домной, вернулся загулявший Белонос, принес с собою обрывок веревки с вплетенными бусинами – и заскулил.

Сусанна тут же принялась разглядывать, признала украшения, что звенели на косах Евси. И, нежданно для всех, разревелась в голос, да так, что долго не могла угомониться.

– Му, – ластилась к ней дочка, тянула махонькие ручонки. – Му, му, – повторяла раз за разом, словно теленочек.

Как не утешиться? И скоро Сусанна утирала слезы, обнимала дочку да сынков, надеялась на лучшее.

– Никифор отыщет ее, – молвила перед сном, словно заразившись уверенностью Домны.

* * *

Пекло солнце, пот стекал по голым спинам – казаки скинули рубахи, а молодые избавились бы и от портов – вокруг ни единой живой души, окромя них, но Петр запретил.

– Взяли! – велел Афоня, и трое подхватывали бревно, тащили, кряхтя, и сваливали его близ трясины.

Работали до полудня, а потом устроили отдых. Ели, пили водицу, настоянную на черемухе, Богдан и Якимка дремали в теньке. Петр с Афоней сидели рядом, перебрасывались ленивыми словами. Оба скучали по женкам и детям, только вслух о том не молвили.

– Гляди чего! – Афоня махнул рукой, да и без того Петр, а потом и казаки увидали телеги – две иль боле, сразу не уразуметь.

– Сказывали ямщикам, ехать надобно по длинному пути! – И Петр сказал матерное с оттяжечкой, так, что люди его присвистнули.

Телеги приближались: стали видны холеные, здоровые лошади, мордовороты-возницы, тюки с добром – аж на полдюжины телег. На второй из них сидел тощий мужик в добром кафтане – сукно богатое, с Востока, на шее толстая цепь – ишь как блеснула на солнце.

Петр встал, оправил порты, поклонился нежданным путникам, представился и молвил взвешенно, спокойно, мол, проехать здесь не выйдет. Топь да старые гати, что рассыпались в прах.

Тощий мужик оглядел его, задержавшись боле приличного на голых плечах, загорелых, словно у нехристя. Сначала ответил спокойно, потом принялся горячиться: мол, ему надобно поспеть на службу, ждет его сам воевода тобольский, и у него срочное поручение…

– И у меня поручение. Да срочнее не сыскать! Езжай назад.

– Не тебе, пес, о том знать! Дорогу почини, до вечера, а не то!.. – И мужик, спрыгнувший с телеги, сжал тощий кулак, будто в том можно было углядеть силу.

– Государю пес, а не тебе!

Петр шагнул к дьяку, вовсе не бить хотел, так, шугануть немного. И, склонив голову, поглядел на хлипкого мужчинку, ожидаючи увидеть слабость – пред ним большой да страхолюдный служилый. Но дьяк оказался достойным