Багряный рассвет - Элеонора Гильм

Они вечеряли вдвоем с Домной: перебирали одежонку и тряпицы, взятые из дому, сокрушались о том, что будет испорчено и размыто. Обе уже не плакали, не тревожили Господа напрасными просьбами – знали, что их подворья затоплены мутной водицей.

– Повезло тебе, Нютка. Батюшка заботливый да богатый – такой где угодно защитит. Эх!

Домна вздохнула и тут же принялась в который раз вспоминать о своем безотцовом детстве, о матери Злобе, о срамном доме, где росла. А потом посыпались иголки.

– Зато и выросла ты такой, простой, с распахнутым сердцем. Всем доверяешь да помогаешь. Нет в тебе ярости, нет… – Домна водила руками у полной своей груди, то ли показывая сердце, то ли вызывая ярость.

– Может, сердце мое и распахнуто, а другие чертоги закрыты!

Сусанна показала взором на горницу, где спала дочь подруги. И обе замолчали.

Только когда обе отложили тряпицы в стороны, уставши от стежков, Домна сказала тихо:

– Как догадалась? Почуяла?

– Почуяла! Зачем ты с кем-то?..

Домна не ответила, тихонько ушла в спаленку.

Сусанне противно стало оттого, что теперь обратилась она в яростную да с закрытым сердцем. Устала быть лучше остальных.

* * *

Сыновья Курбата вернулись. Понятно было, что житье здесь двух баб с детьми нарушило их привычное течение жизни. Оба были не женаты, хоть и в немалых годах.

Поджарые, с залысинами на высоких лбах, с темной, будто дубленой кожей, они проводили дни свои в трудах. Старик Гайнулла вел их немудреное хозяйство: стряпал, кормил коз, нехотя вытряхивал войлочные циновки, что лежали на полу, иногда поминая шайтана.

Когда Сусанна с Домной принялись ему помогать – ставить квас и печь пироги, скрести углы, стирать да штопать, – сначала ворчал и отмахивался. А потом, оценив труды бабьи, подарил им по паре сапог – сафьяновых, желтых с красными да синими узорами, какие умели делать лишь татары. Потом вручил по медовой коврижке каждому каганьке. Тимошка и Полюшка сразу сгрызли и ходили за старым татарином, выпрашивали лакомство. А Фомушка приберег свою, припрятал за пазухой и отламывал по кусочку, клал на язык и довольно жмурился.

Половины того, что здесь творилось, бабы уразуметь не могли. Несколько молодых помощников с утра до ночи носили мешки, короба и бадьи, то из подклетов да амбаров, то, наоборот, туда.

Сусанна знала только, что по отцову велению они покупают пушнину и воск, рыбий зуб и ворвань[80]. Часть продают здесь, в Тобольске – немного, да зато разное, а часть отправляют отцу.

Старший из Курбатовых сыновей, Исак, меньше боялся баб. Он спрашивал у Сусанны, что надобно ей, брал Фомушку и Тимоху в лавку, что располагалась неподалеку. Мальчонки помогали ему со всей ретивостью, Сусанна тоже приходила с Полюшкой, нюхала съестное – сушеную рыбу, мед и сласти, гладила ткани и вздыхала: ощущала себя той, кого лишили богатства.

– Батюшке только не сказывай о наших бедствиях! – Сусанна сложила руки и умоляюще поглядела на Исака. Тот отвел глаза и – даже через темную кожу было видно – покраснел. – Волноваться будет он да матушка…

– А наш батюшка в монастырь ушел. Помирать собрался, – невпопад ответил Исак. Они помолчали.

Между делом поведал он про то, что в их жилах течет бухарская да татарская кровь. Отец их, Курбат, жил в Бухарской слободе, а потом решил покреститься, принял за то позор от родичей. «Взял русскую женку, а не бухарку. Когда братец родился, матушка моя померла».

– Жалко-то так! – качала головой Сусанна, а ее дочка округляла и так большие глаза, тихонько касалась крохотной ручкой обветренной лапищи Исака.

* * *

Иртыш потихоньку смирял свой норов. Спустя пару дней в Казачью слободу отправились несколько семейств, но вернулись огорченные: вода еще стояла во дворах, темнела холодными озерцами и болотами там, где еще недавно были огороды и пашни.

– Где ж мужики-то? – вздыхала Домна, подперев полной рукой щеку.

Подруги помирились. Чего не скажешь в сердцах? Так у баб заведено – поссориться, покричать, обвинить во всех грехах, а потом, остывши, обняться да расцеловаться.

Сусанна и Домна привыкли к чуждому им укладу Верхнего посада: звону колоколов и золотым куполам, высоким, да просевшим стенам Кремля, суете и разноголосице торговых рядов. Русские осанистые купцы и бухарцы в шелковых, подбитых куделью халатах, деловитые дьяки со свитками в руках, стрельцы, казаки – Домна знала многих из них, и порой ко двору Курбатовых они приходили, делились новостями: «С дороги-от наши не воротились. Лютует молодой воевода, удержу ему нет».

А однажды явился гость, коего не ждали.

– Спрашиват тебя. – Гайнулла сощурил глаза и что-то сказал по-татарски Сусанне. Она сразу догадалась, кто пришел.

И верно, Никифор Бошлы ждал у ворот. Завидев ее, поклонился, но отказался зайти во двор. Кивнул головой, мол, лучше здесь.

Дорога, изрытая колесами, была почти пустой. Они пошли медленно, вдыхая осенний запах прелой листвы и перезревших ягод. Белонос побежал вслед за Сусанной, будто решил охранять от чужака.

– Хорошо ли устроились? – наконец нарушил он тишину.

– Отцово подворье, отцовы люди. С чего ж будет худо?

– Такую красавицу беречь надобно, – сказал с неожиданным жаром в голосе.

Сусанна подняла глаза. Лицо купца, обычно выражавшее чуть заметную насмешку, обращенную, казалось, всему миру, стало иным. Лоб гладкий, без морщин, умные глаза, длинный орлиный нос, тонкие, не по русскому обычаю, усы, борода с серебряными проблесками…

Сусанне стало холодно, она поежилась в своей тонкой однорядке.

– Муж государю служит.

– И то верно. Я бы… – Купец оборвал себя на полуслове.

– Пора мне. Дети… Могу отплатить добром? – Сусанна поняла, что не хочет быть обязанной за помощь. Словно бы то ставило ее в унизительное положение. Поздно о том начала думать…

– Просьба у меня есть. – Голос Никифора стал холодней. – Батюшке своему напиши, есть у меня рыбья кость. И много чего еще. Ежели возьмет по моей цене…

– Напишу. Благодарствую.

Сусанна быстро пошла ко двору, и по лопаткам ее бежало то самое чувство: смотрит вослед. Отчего же просьба купца так была ей неприятна?

С думой этой ходила до самого вечера. И лишь потушив свечу, отругала себя: помощь Никифора виделась добротой и восхищением перед синими очами ее, а оказалась обычной сделкой, услугой за услугу.

Ох и дурная баба!

* * *

– Дурная?

Домна оказалась рядом, словно нарочно слушала подругу.

Сусанна вздохнула. Что за блажь – думы свои вслух говорить?

– Я – дурная макитра. – Домна, не спросивши разрешения, села на лавку.