Багряный рассвет - Элеонора Гильм

– Не торопи. Как настелим гать, так и пропущу.

– До вечера, – повторил мужик. И, притворившись, будто не услыхал казачий ответ в три словечка из всех глоток, велел возницам отъехать на зеленый лужок – ждать.

Трудились до пота, до хрипа – укладывали поперек пути бревна, что высохли на солнце, сверху мостили продольными бревнами, связывали их веревками, прочными, в мужскую руку толщиной, потом вворачивали деревянные шипы. Двое – Свиное Рыло и Якимка – таскали ветки, чтобы засыпать самую жадную трясину.

– Ежели не сделаете!..

Дьяк нового воеводы подходил, шипел сквозь зубы, только его никто не слушал. А на третий раз Петр гаркнул ему:

– Хошь поскорей – дай своих людишек. Воздаяние – по делам рук твоих[72].

Услыхав такие речи из уст казака, дьяк отправил им троих мордоворотов-возниц. Те сначала кривили рты, потом втянулись, и мужиками оказались дельными, сноровистыми. Работа закипела пуще прежнего.

– Богдашка, гузно не надорви. Макитрушку свою как поднимать бушь? – хохотал Афоня, не один он углядел, что парень старается пуще прежнего.

Потом стало ясно отчего. Дьяк ехал в Тобольск не один – всем своим семейством. Толстая молодуха в красной душегрее – женка, сынок, крикливый, еще младенец. И девка статная, золотокосая, приветливая – хоть улыбаться незнакомым нельзя, она все ж не смущалась, рассыпала вокруг улыбки.

– Богдашка, не по сеньке шапка, – твердил ему Петр, когда на дорогу, трясину, казаков и злополучных путников опустилась ласковая ночь. – И не гляди. Дьякова дочь – где ж тебе?

– И у тебя женка непростая, купеческая дочка да красавица. А ты вон как ее! – дерзко молвил в ответ Богдашка и ушел подальше от десятника.

– Приложил! – хохотнул Афоня.

Петр, насытив утробу жидкой кашей, все ворочался на тонком тюфяке и думал, что же такого он сделал? Даже сопливый юнец говорит ему непотребное. Будто бы он, Петр, внук Петра Качуры, в чем виноват.

Следующим утром дьяк присмирел. Даже принес пряного, густого сбитня – казаки хвалили его и благодарили от всей души.

– К полудню справимся. Не обессудь, ежели чего.

Дьяк кивнул и молвил тихонько:

– Ты юнца подальше держи от моей дочери.

А Богдан, что подпрыгивал на бревнах, выстилавших гать в три сажени шириной, проверял на прочность и красовался перед девкой, покачнулся и свалился в грязную лужу – на потеху казакам, дьякову семейству и слугам.

Телеги проехали по настилу, бревна тряслись и скрипели, кони жалобно ржали, возницы скалили зубы – а все ж добрались без помех, и дьяк кинул казакам в благодарность большой мешок с сушениной.

Казаки долго потешались над Богданом, пока он не молвил:

– Старые вы, а разумеете мало. Ежели захочу, женкой будет. Не захочу…

Лег подальше от остальных, под добрым ивовым кустом.

Петр позавидовал его искренности, молодому пламени, что только охватывало его.

Да кабы не обжечься.

* * *

Хозяина дома не оказалось. Сынок его, чернявый Лавр, был радушен: велел принести ягодного квасу да холодных яств. Он не мог усидеть на месте, словно что-то его тревожило, пытался завести взрослый разговор про цены на соль да соболя, но быстро смешался и, посулив, что «отец скоро-то придет», сбежал.

Слуга стоял в дверях – чистая рубаха, зеленые порты, улыбка, словно рад им. Налил кваса, положил диковинных сластей.

Время текло.

Наконец, когда солнце полностью залило горницу, Никифор пришел домой – видно, на обед. Он зычно распорядился никого не пускать, а услыхав от слуги тихое «Две бабы в горнице», тут же поднялся, поприветствовал их со всем почтением. Рядом с Сусанной задержался дольше положенного – чуть не вверг в краску.

Домна кратко да по делу рассказала, зачем явились пред светлы очи. Никифор не стал потешаться над их просьбой, расспросил, какова из себя Евся да что про нее известно, пообещал разузнать, не видал ли кто. «Люди у меня повсюду. Ежели она в Тобольске иль Тюмени, где еще – отыщем. Для вас – ничего не жаль».

И хоть Сусанна все больше молчала, бросал на нее взгляды да улыбался в усы, вороные с сединой.

* * *

Минул Медовый Спас[73], а Евсю так и не сыскали. Никифор не помог – словно сквозь землю она провалилась. И в том таилось что-то страшное.

Девка, одна в городе, где полно такого… Сусанну утешало лишь то, что половина приданого остячки исчезла – не силой увели, а по желанию. Но от того на сердце не становилось легче.

Она привыкала жить без сноровистой помощницы – да мало ль когда управлялась сама с хозяйством. Печь протопи, скотину накорми. Потом детки да огород, стряпня, уборка… Один заболел, второй соседскую курицу задавил (как – неведомо), третья наступила на сучок, кровушкой всю ножку залила… Матушка, помоги!

Как нарочно, вновь зарядили дожди. Тучи серые, словно дикие гуси, вновь и вновь зависали над Тобольском, изливались влагой и мчались куда-то на восток, в дальние земли.

Хлеба покрывались чернотой да гнилью, темнели репа да редька, иные хозяева снимали с гряд невызревший лук, желая уберечь, – а он раскисал под пальцами и обращался в вонючую жижу. Куры, козы, свиньи – всякая живность изнывала от дождя. Берегли сено – раскидывали, сушили, иные даже подвешивали его в овинах да разводили костры.

Детвора, хоть надобно ей солнце, привыкла и к дождю: собирались на крылечке или в сеннике, сказывали потешки, визжали, смеялись. А Сусанна порой пускала в свою избу Фомушку, Тимоху да их неугомонных друзей, кормила пирогами, но, скоро утомившись от их гомона, выпроваживала.

Дочка была другой. Она, еще кроха, чинно сидела на лавке, перебирала лоскутки да нитки, пела матушке, ежели она просила:

Дождик, дождик

С неба льется.

Мокрые тропинки.

Полюшке нез-зя гулять

И ходить в манинник.

Дождик, дождик

С неба льется,

Ах, промочим ножки.

Полюшке нез-зя гулять

Даже по дорожке.

Дочка забавно выговаривала словечки: громко да чуть коверкая, изображая дождик, что капал и капал, топала ножками, закатывала серые отцовы глазенки и сжимала в ручонках щенка так, что тот только поскуливал. Потешница та еще – Домна, Гуля, соседки, что захаживали в гости, не могли сдержать смеха, просили спеть вновь и вновь, а та и не думала отказываться. Только прибауток знала мало.

Откуда в ней взялось такое, Сусанна не ведала. Но, вытирая с лица невольные слезы, все ж молилась святой