Багряный рассвет - Элеонора Гильм

Потом закрытым глазам представилось такое, что Сусанна, наклонившись к детям своим, молвила: «Домой надобно». То же повторила Домне, Гуле и еще нескольким молодухам. Видимо, была такой убедительной, что бабы пошли вслед за ней, сопровождаемые удивленными, а порой и разгневанными взорами.

Каждая из них вернулась домой и, словно встревоженная наседка, принялась бегать по двору, вытрясать самое ценное из сундуков, погребов и клетей.

Плакать, потом кричать, успокаивать детей и тут же прижимать их себе с причитаниями.

Идти с поклоном к соседям, у кого есть взрослые сынки, братья, пожилые отцы.

Негодовать, молить о снисхождении Небеса.

Сусанна, женка Петра Страхолюда, словно пророчица, сказала подругам своим простое и ясное, то, чего мог ожидать каждый здравомыслящий, живущий на пологом берегу полноводной реки после целого лета проливных дождей.

Потоп.

Библейский потоп.

За грехи.

Волею Божией.

Спасайся, как можешь.

* * *

– Где Курбат? Где сыновья его?

Сусанна села на крыльцо приземистого, потемневшего от времени дома, где жил отцов человек. Курбат передавал ей письма и монеты (последнее – тайком от мужа), обещал помощь и защиту в тяжелый час.

Час настал. И где старый Курбат?

– Уехала. – Старый татарин щурился, а борода его, длинная, почти до пояса, чуть подрагивала, будто намекала Сусанне: уходи.

– Приглядишь за ними? Внуки самого Степана Максимовича! – то ли приказала, то ли попросила она.

И не думала уточнять, что Тимоха вовсе не имел отношения к Степанову корню.

– Ты уж глаз не спускай, мальчонки у меня неспокойные. А есть ли тут бабы, прислужницы?

– Не-е-е. – Старик сказал это с видимым удовольствием. – Только я, Гайнулла, здесь.

Почему-то Гора тоже казалась полупустой. То ли жители ее ринулись спасать хозяйства, разбросанные по нижней части города, то ли затаились, опасаясь нашествия бесприютных, – неведомо.

Она, хоть была запыхавшейся – прибеги-ка на Гору с рассветом да приведи сюда троих детишек, – но додумалась выпросить у него телегу и лошадь. Старик запряг, посадил ее на козлы и сказал что-то доброе на своем языке.

– Господи, пусть с детьми все будет ладно! – взмолилась она и велела лошади: «Но!»

* * *

– Ежели надобно, все сделаем. Ты садись, садись. Принеси-ка сбитня, того, с молочком кедровым, – велел он слуге.

Сусанна не села – упала на диковинный мягкий стулец. Тут же ощутила, как промокла ее одежка, хоть вырядилась она, будто луковица: две рубахи, сарафан, однорядка да еще просторная мужнина одежка из толстого холста, что должна была защищать от дождя, – ее оставила в сенях.

Сбитень исходил паром, и аромат его сводил с ума – корица, душистые травы, гвоздика, еще что-то манкое, пряное, настоящее. Она пригубила, боясь обжечься, но питье оказалось вовсе не горячим. Глоток – и Сусанна, забыв, где находится и что за беда движется на нижний посад, пила из большой канопки. И старалась не думать, что она делает здесь, у Никифора, немолодого купца, что, кажется, смотрел на нее вовсе не по-отечески. Она носит кичку, блюдет себя для мужа (хоть он в то не верит).

И чего она здесь? Наслушалась советов Домны?

Но стремление спасти нажитое, вырвать хоть что-то из мокрых объятий взбесившегося Иртыша, было в ней сильнее стыда, и гордости, и женского страха.

– Для чего друзья-то надобны, ежели не для помощи. И тебе, и Домне твоей поможем. И еще кому из ваших. Да, Лавр?

Чернявый сынок Никифора кивал, и как Сусанна ни силилась разглядеть ухмылку на его молодом лице, так и не смогла.

* * *

Иртыш и его малые притоки уже подтопили улицы Русской и Татарских слобод, сожрали пристань и Базарные ряды, плескались у той самой Богоявленской церкви, где только вчера была служба. Носили сор и обрывки чего-то награбленного во многих дворах.

Казачья слобода вывозила добро – на телегах, вьючных лошадях и верблюдах, в мешках, коробах и заплечных сумах. Затейники даже впрягали ездовых собак или мальчишек в сани – те с натугой ехали по жидкой глине, оставляя глубокие полосы, впрочем, скоро их затягивало грязью.

Купец сдержал свое слово.

Он выслал подводу – помог целой улице казачьих женок. Бабы усаживались на телеги и прижимали к себе детей. Тут же в клетках кудахтали куры, шипели здоровые, откормленные гуси. Лаяли псы, отпущенные с веревок в надежде сберечь. Мычали коровы – несколько казачьих сынков постарше вели их на Гору.

Сусанна держала на руках крестника – махонького сынка Гули, что-то напевала ему, рядом причитала Олена, женка Свиного Рыла. Телеги поехали одна за другой – никто не знал, смогут ли они вернуться сюда, на Луговую, Большую и Малую улицы. И кто-то громкоголосый – не Домна ли? – запел:

Разливалась по Тоболью черна-черна вода,

Затопляла все болота, все дворы да луга.

Оставался лишь один, самый малый лужок,

Не тоскует по мне ненаглядный дружок.

Эх была бы хороша да пригожа жена,

Эх, не ездил бы далече, на чужие хутора.

Разливалась по Тоболью черна-черна вода!

Бабы всю дорогу причитали, плакали, пели, ругались, вспоминали милых своих, что где-то за много верст от них, на государевой службе.

– Мы, каза́чки, десятижильные, сами управимся! – сказала Домна.

И всем пришлось согласиться.

* * *

Разместились на Горе где ни попадя.

Гуля и ее подруги нашли приют в семье крещеного татарина-купца. Олена и другие казачьи женки тоже обрели крышу, пусть и протекавшую. Старая караульня, клети, повалуши, сенники, холодные горницы, подклеты, даже сараи, овины и бани – затопленные жители нижнего посада занимали все. И мало было тех, кто выгонял нежданных гостей.

Сусанна тихонько зевнула и вытянула усталые ноги. Уж два дня минуло, как она переселилась в усадьбу отцова человека Курбата. Ей отвели две спаленки, небольшие, обставленные с простотой и рачительностью, они пришлись по душе. Во дворе с хозяйскими псами резвились дочкин щенок и Белонос. Два пса сбежали по дороге. Корове с теленком да курам тоже приискали место в просторном хлеву. «Спасибо батюшке да его людям – везде есть защита», – подумала Сусанна.

– Макитрушка моя. – А дальше тихонько, не различить. Ласково, словно бархатом по руке – так Домна разговаривала лишь со своей дочкой, хоть и ее не щадя звала этим ядреным словцом.

Сусанна с детьми занимала одну спаленку, Домна с дочкой – вторую. Как-то само собой решилось, что подруга, хоть имела множество знакомств, отправилась с ней. Так и сподручней обеим, и веселей.

Домна усыпила дочку, о чем-то еще пошептала ей в розовое ухо. Сусанна спела все