Багряный рассвет - Элеонора Гильм

Муж закашлялся, словно отравленный ее словами, а она поспешно молвила:

– Не сотворили греха. Не было, Петр!

Сколько повторяла, а не клялась, ничем не клялась. Тогда б он поверил.

– Клянусь тебе нашим… – И дальше молвить не смогла.

Нерожденным сыном решила клясться или рожденным?

«Еще хуже сделала, зачем такое молвить, зачем?» – промелькнул грешный помысел. Значит, виновна…

И она продолжала, стирая рукавом слезы. То ли раскаивалась, то ли боялась мужа своего – вон как хмур и сердит. Не знала бы его, так подумала, что хлестнет кнутом – вон, на стене висит.

Только Петр Страхолюд не таков.

Не бьет он слабых.

* * *

– Надобна ты мне. Ой как надобна…

С такими словами Ромаха упал на колени, пополз к ней, признав свою слабость, – а такое непозволительно казаку. Пред бабой – да на колени!

Не успела Сусанна понять, поразиться, одернуть мужнина братца – даже ей, взращенной знахаркой да известной строптивицей Аксиньей Ветер, и помыслить нельзя было о подобном! – как он преодолел несколько вершков меж ними да прижался к льняной тряпице, к бедру ее своими губами.

– Ромаха! Ромаха… – то ли испуганно, то ли растерянно повторяла, а горячее мужское дыхание жгло ее, и руки, обхватившие ее коленки, скользили по распаренной коже. Касания его не были наглыми, и мурашки облепили ее всю – мамушка!

– Не убудет, не убудет от тебя.

Руки его лишились всякой робости и поползли вверх, будто ощутив, что сопротивляться Страхолюдова женка не будет.

– Змей! – Сусанна со всей силы, что была в ней, толкнула Ромаху, ударила его по плечам, а он, не ожидаючи того, повалился на пол. Ловкий, успел зацепиться рукою за лавку, а не то бы зашибся спиной иль затылком.

Ей оказалось довольно времени, чтобы натянуть на мокрое, потное тело рубаху, выскочить из бани, на ходу оправляя подол и пытаясь не думать, видел ли кто, как в баню зашел Ромаха.

Растрепанная, с полыхающим румянцем, прибежала через сумерки, через мелкий дождь, что охлаждал ее и дарил надежду, в избу. Что-то невпопад ответила Паране. Стыдно, ой как стыдно – мочи нет!

Ромаха в избу не явился. Все решили, опять в кабаке. Поди ж, там и был. Петр пришел поздно, лег в мужском углу. Сусанна уложила сынка, молилась, да не помогало. Место, прижженное Ромахиными губами, чуяла долго и ворочалась, не могла заснуть, винила себя за слабость и греховные помыслы.

Тем верхотурским осенним утром муж был весел и заботлив. Он благодарил за похлебку, здоровался с сынком и позволял ему играть со своею бородой, даже не морщился, когда тот щипал со всей мочи. Целовал Сусанну в уста и шутил.

А когда через два денька вернулся со службы, стал другим. Костяшки десницы его были сбиты. Ходил хмурым и злым, швырял топоры и костерил псов – что было вовсе на него не похоже. А потом велел женке держать подол завязанным и не срамить его.

Не слушал ее оправданий. Сусанна рыдала – да не разжалобили ее горючие слезы.

Ромаха явился – и на лицо его страшно было глядеть, сплошной синяк. Скоро оба уплыли за ясаком: Петр в остяцкие земли, а Ромаха – дальше, встречь солнца.

С той поры лишились они былого покоя да простоты.

* * *

Почти все она говорила с закрытыми глазами. Проклинала себя, зачем всю правду молвила. На коленях стоял, губами прижимался. Где ж после такого простишь?

Рассказывая, сдернула она с волос убрус и теперь сжимала его в руке, будто забыв о приличиях и страхе.

– Виновата я. Но греха нет на мне. Петр?

– Прикрой волосы.

Будто бы не слышал ее и не слушал. Ужели нельзя ответить, сказать доброе или злое? Лучше бы хлестнул, чем так – равнодушно да непонятно.

Ей, Сусанне, что теперь делать, как жить?

Муж давно утратил свою ярость. Он поглядел на нее безучастно, кивнул и пошел вперед, освещая путь.

Спать лег в сенях, на узкой лавке.

Не простил, поняла Сусанна.

3. Неволить

В избе пахло сыростью, человеческими нечистотами да рыбой.

Было тепло, не стыло. С Кучумовым внуком обращались добром и лаской, так сказывал боярский сын Прокофий Войтов. Но пленник кусался, выл, а однажды чуть не сбежал из-под замка.

Потому стали его держать в большой строгости, на прогулки не пускали и велели умерить норов.

– Исен?[81]

В ответ раздался тихий стон. Возле окошка скорчился человечек, не сразу разглядел его – света было мало, и глаза не сразу привыкли к полутьме.

– Мин имце[82].

Человечек зашевелился, сбросил с себя одежку, коей был закрыт, и Богдашка увидел тощего парнишку. Черные глаза, окруженные полукружьями болезни или усталости, иссохшие губы, тонкая шея – не дитя, но еще и не отрок.

– Имце? – Насмешка прозвучала в голосе, и он так протянул слово, что всякому слышавшему стало бы ясно: какой с молодого казака лекарь.

Богдашка слыхал, что у татар знахарством занимаются старики да их священники, мулы[83] иль как там? Но решил не спорить. Просто велел парнишке – для того, чтобы подобрать нужное слово, приходилось думать – подойти да показать, что с ним.

Тот хмыкнул, но подчинился. Вышел к нему, рассказал, как худо ему, всякая еда выходит через разные дыры, а рыбу, что дают ему каждый день, и вовсе есть неможно. Он, внук Кучума, не настолько низко пал.

Посреди речи – пленник разошелся, видимо, забыл, с каким презрением только что глядел на русского «имце» – он зажал рот ладошками и рванул к лохани.

– Ну и смрад, – пробормотал Богдашка и с жалостью слушал паскудные звуки, которые исторгались из худого, измученного тельца.

До того немало он слышал об аманатах, пленниках из княжеских родов, коих держали при острогах, чтобы родичи исправно платили дань да не выкаблучивались. Да ни разу не видал. Здесь, в тобольских землях, татары, остяки да прочие племена были на хорошем счету, и пленников с их родов не брали – чего людей мучить попусту. Но изба аманатская стояла – и дождалась.

Татарчонок, правнук изгнанного хана Кучума, сын царевича Азима, взятый в плен Петром Страхолюдом, был не просто аманатом. Пока он здесь, в Тобольском кремле, отец его не пойдет с калмыками на русские земли. По крайней мере, в то верили все, начиная с воеводы.

Татарчонок – звали его, кажись, Ульмасом – занедужил седмицу назад. Изрыгал из себя все съеденное, слабел на глазах, переворачивал миски с пищей. Не пускал