Багряный рассвет - Элеонора Гильм

– Это я не человек, значит? – спросил Петр Страхолюд. Казалось, тихо, а казачки, что были в двадцати шагах, у самой стены, обернулись.

– Рубанули его по ноге. Вродь мясо порезали, ходит, хромает. Жалко, ежели калекой останется.

Афоня, ой да коварный друг, свистнул Якимке и Волешке, подхватил конец тяжеленного бревна, потащил его к башне – молодой воевода решил заменить гнилье. «А потом написать в Москву, как старается во благо царя», – язвили те, кто был недоволен его ретивостью, умением пресекать плутовство и темные делишки.

* * *

День уже клонился к вечеру. Казаки устали и продрогли на ветру – откуда-то налетели темные тучи, накрапывал дождь, – и всяк молился, чтобы не перерос он в буйный ливень, питающий воды Иртыша.

Работу, которую должны были выполнить, они успели, и еще захватили лишка. Егорка Свиное Рыло матюгнулся, Волешка повторил, а Петр утихомирил всех зычным криком: «Домой, братцы!»

Впрочем, домом нынче каждый звал не свое, родное, а временный приют. То омрачало радость. Петр и Афоня шли почти шаг в шаг, остальные давно свернули в иные проулки. Было безлюдно. Изредка со дворов, огороженных по обычаю Горы высокими заплотами, доносились чьи-то голоса.

– Был бы макитрой, так и напугался бы. – И Афоня запищал, подражая голосу неведомой девки: – Тати всякие ходют, на честь мою покушаются.

Оба расхохотались: Афоня – с задором, а Петр – принуждая себя.

Когда подошли они к подворью Курбата, какая-то неясная тень отделилась от высокого заплота. Петр и Афоня, не сговариваясь, выхватили ножи из-за пояса – у первого дамасской стали, по случаю купленный у пройдохи, у второго – местной, тобольской ковки.

– Петяня, это я, – сказала тень тихонько и, хромая, вышла к свету.

Афоня молвил: «Пойду я, вы уж тут…» И оставил братцев одних.

На крыльце горели светочи. Брехали Курбатовы псы, а Петр различил средь них задорный голос Белоноса. Тянуло чем-то съестным, да таким лакомым, что он невольно сглотнул слюну. Не иначе женка с Домной напекли пирогов.

– Гляди чего. – Ромаха показал то, о чем Петр уже слыхал. Грязные тряпицы, иссеченную ногу и страх в глазах младшего, бестолкового, глупого братца.

– Гляжу.

– Я ведь знаешь, как бился там, под Кузнецком. Степняки пришли, начали юрты местных разорять. А мы!.. – Он задохнулся, видно, переживая ту стычку.

– Добро бились, слыхал о том.

– А потом степняки взяли да ушли, – с глухой обидой молвил Ромаха. – Услышал, что ты со своими людишками татарчонка взял, с Кучумовичем договорился.

– И здесь не угодил.

Петр знал, что надобно прощать – недавно о том говорил, но младший братец умел будить в нем самое гнилое.

Дверь скрипнула, на крыльцо кто-то выглянул – не женка ли? Ждет, поди, переживает, синеглазая, как бы на нее ни ярился. И мысль о Сусанне заставила его сказать куда больше, чем намеревался.

– Еще хоть раз к ней полезешь, еще раз… Я тебе и вторую ногу… Без единой останешься! – молвил Петр спокойно, но знал, что слова его будто камни, падающие с неба. – Будешь на нее – иль на кого еще – напраслину возводить, и того хуже. Не тому учил твой отец, Бардамай! Не тому тебя я учил. Ежели думаешь, что ранами своими вину стер, что сжалюсь я над тобой и приведу тебя к своему столу…

– Прости меня, братец, – тихонько сказал Ромаха.

Даже в темноте было видно, как осунулся он, как темен его лик, какие борозды появились на лбу, еще недавно гладком, будто у юнца.

– Все у тебя есть. Даже сын мой у тебя, – пожаловался Ромаха. – У меня – ничегошеньки.

Он стоял, опершись на палку, видно, ожидаючи ответного слова. Но Петр молчал и только перебирал в руках вервицу.

– Э-эх, – сказал Ромаха и пошел прочь.

Ежели Петру и хотелось окрикнуть, остановить, простить и вновь пустить в свое сердце, он того не сделал.

* * *

– Маушка! Маушка? – Тимоха порой смешно глотал буквицы.

Сусанна знала: от волнения. Он примчался с улицы – растрепанные темные вихры, грязные пятки. Оторвал Сусанну от хлопот, вцепился в подол, будто клещ, взметнул клубы муки, натряс грязи на чистый, недавно выметенный пол.

Она хотела было сказать резкое да угомонить Ромахиного сына, но сердце велело сделать иное. Посадила мальчонку на колени, пригладила вихры да тут же решила остричь обоих сынков – и Тимошку, и Фомушку. Поцеловала в обе макушки и, обождав, пока он успокоится, спросила:

– Чего же ты?

Тимошка только лупил большие глазенки, на них наворачивалась влага, будто на цветы – утренняя роса. Но мальчонка и не думал реветь – казакам плакать-то нельзя. Сусанна внезапно увидела, как похож он на непутевого отца. Ужели вырастет, и милота его, и бойкость, и тяга к «маушке», что похлеще, чем у родного сынка, – все обернется разгулом да дуростью?

– Ма-а-аушка. Не ты, – наконец смог он сказать.

И Сусанна поняла, отчего ее младший сынок, чужой сынок, что стал своим, так расстроился.

– Как же не я? Сопли твои вытирала. Молоком поила. Кашкой кормила, – нараспев повторяла она, щекотала Тимошку и думала: ежели найдет болтуна, тотчас вытрясет из него душу.

Мальчонка так и не пошел во двор. С превеликой неохотой он отмыл чумазую мордаху и пятки, помог ей в стряпущей (хотя больше мешал – бедокурил и таскал ягоду). А когда Фома и Полюшка пришли со двора, Тимошка уже за обе щеки уплетал малиновые пироги.

В тот вечер Сусанна оделила каждого из детей лаской, каждого приголубила, каждого пригрела у сердца. Фома отвечал небрежно – он вырос за это лето, стал куда бойчее. Материно внимание казалось ему обузой, что обращало в малое дитя.

Тимошка, его погодок, сиротинушка, не в пример родному сынку, сам ластился к матери. А Полюшка – та была еще мала, оттого забавна и игрива, как котенок. Она угождала матери, да угадывался в серых, словно осеннее небо, глазах будущий норов.

– Фома, скажи, не видал ли ты кого у подворья? – спросила Сусанна сынка, когда остальные, разморенные долгим днем, уже залезли на печку. Она пряла, а Фомка крутился поблизости, вытягивал шею и слушал мужиков, Исака и Гайнуллу, что вели неспешные беседы про товары да торговлю этой зимой.

– Не.

– Чужого кого?

Сынок был еще мал, чтобы сказать ей что-то вразумительное. Когда ж он подрастет да станет настоящим помощником?

– Крутился тут какой-то хромой, – сказал Гайнулла и добавил что-то по-татарски. Сусанна сразу поняла: недоброе. Вроде того: шляются всякие бродяги. – И муж твой с ним сурово сулешил-то[85].