Багряный рассвет - Элеонора Гильм

– Оголодал чего-то. Студено. – Он шмыгнул носом.

Сусанна, ни словечка не говоря, зачерпнула варево, плюхнула в миску, подвинула ломоть хлеба. Ешь да не подавись.

Пару седмиц назад муж – сердобольный, мягкосердечный, даром что Страхолюдом кличут – сказал, что возьмет в дом братца, пока тот не оправится от ран. Все ж на государевой службе получены, с калмыками бился. Нет у него других родичей… Кому нужен калека? А чтобы не докучал, определили Ромаху в клеть, пристроенную к избе, – туда муж намеревался переселять кур да коров при сильных морозах.

– Славно стряпаешь, – молвил, поевши. Вытер усы и, словно надеясь на продолжение разговора, остался сидеть за столом.

Сусанна гасила раздражение свое работой – завела тесто на оладьи, перебрала моченую журавлинку – завтра с ней лакомое сотворит.

– Чего злишься на меня-то? – молвил он жалобно. Сусанна поняла, от кого у Тимошки, его приемного сынка, такой медовый тон. – Будто совладать могу с собою… Да и…

– Чего «да и»? – Сусанна наконец повернулась к нему. Понурая спина, лохмы – давно бы стричь пора, тени под глазами – а все ж пригож, окаянный!

– Худого не хотел.

– Ославил меня пред мужем и людьми, сказывал, будто мы с тобою… Тьфу! А ежели сейчас вот здесь сидишь со мною, варевом чавкаешь… И потом будешь говорить, мол, под юбку лазил братниной жене!

Сусанна сама не узнавала себя в той, что орала как базарная баба и даже размахивала черпаком. Несправедливость – человечья, мужская, мужнина, – как ее ни назови, жгла ее, будто уголек. Она и винилась, и кланялась иконам. Сколько мужу клялась в верности. А этот покрыл имя ее грязью – и хоть бы хны. Пришел в ее дом да хлеб с медом трескает.

Он только поглядел на нее, встал из-за стола… И тут же вскрикнул:

– Гляди, ногу как сгибаю! Мож, зимой на службу вернусь.

– Скорей бы!

Пока Ромаха натягивал на себя одежку да обувку, проснулись сынки. Фомушка, как всегда, долго зевал и потягушничал, а Тимоха мигом скатился с полатей и, подскочив к своему отцу, обнял его крепко-крепко.

– Ну, будет! – проговорил тот мягко, взъерошил волосенки и вышел на крыльцо.

– Погоди! – крикнула вослед Сусанна. И попросила Тимошку: – Позови, пусть погреется у печи.

Если муж смилостивился, так и ей не пристало выгонять родича.

5. Непутевые

– Петр, открывай!

Кто-то долбил в ворота и кричал спозаранку, когда весь дом, вся слобода, весь честный город Тобольск еще спали. Жена сонно завозилась – они ночевали рядом, как в былые времена, и одно это вернуло ему доброе расположение духа.

– Открывай!

Он встал, зажег лучину, натянул порты, рубаху, засунул ноги в теплые вогульские сапоги, кисы, и вышел во двор. Светоч у ворот не разгонял тьму – мело уж который день.

По голосу он узнал одного из служилых, что денно и нощно был при воеводе.

– Чего надобно?

Петр услышал ответ, выругался на весь двор. Здесь, посреди ранней студеной зимы, его окатило жаром: не думал, что настигнет такое бесчестье.

Он завел посыльного в сени, наспех хлебнул каши, оделся как полагалось, поглядел на детей и женку – та, разбуженная его суетой, сонно моргала.

А ежели воевода решит его наказать по всей строгости? Но отбросил в сторону постыдное, бабье, и пошел навстречу Божьей воле.

* * *

Несмотря на ночное время, рядом с аманатской избой горели светочи, суетились люди. Петр сразу увидал своих: Волешка и Егорка Свиное Рыло стояли у крыльца. В положении их вый[88] и голов всякий бы угадал: чуют вину.

В избе раздавались голоса, мелькали огни – как и положено, ее осматривали сверху донизу. Казаки потихоньку, матерясь сквозь зубы и поминая худыми словами «проклятого нехристя» Якимку и Кучумово отродье, рассказали все как было.

Якимка, Волешка и Свиное Рыло сторожили пленника по заведенному порядку: один внутри, двое – снаружи. Якимка грелся с татарчонком в избе, о чем-то балакал, то по-русски, то по-татарски. Волешка и Свиное Рыло сидели молча – друг друга недолюбливали, да все ж служба важнее.

Когда темнота спустилась на город, оба зевали, не закрывая рот, – в эту пору всякому хочется спать. Скоро Якимка и Свиное Рыло должны были поменяться.

– Якимка-то выходит и говорит: глядите, женка чего настряпала. А там пироги такие – у-ух, две мои ладони. И пойло в ковше. Мы-то говорим Якимке: не положено, не велено на службе есть, будто боровам оголодавшим. А он на своем настаивает, мол, давайте, ночь, кто вас увидит. Сучий потрох, чтоб его черти в аду сожрали! Мы с Волешкой и поели. Я-то от души, он помене… Потом повеселели, Волешка принялся песни петь, в том пойле было чего-то крепкое. Да, Волешка – дурная головешка? Я-то вродь почуял чего не то, а поздно…

Егорка Свиное Рыло и Волешка очнулись в аманатской избе да со связанными руками-ногами и кляпом во рту. Мычали, ярились, насилу помогли друг другу ослабить путы. Волешка еще и оказался полураздетым – с него сняли и верхние порты, и рубаху, и кафтан с колпаком.

– Татарчонка нарядили в Волешкино, он же тощий у нас, вот мальчонке-то и подошло. Чего ж я пироги те в снег не кинул, каблуками их не растоптал. Эх! – Свиное Рыло сплюнул.

Сколько стражи проспали, неведомо. Освободившись, они тут же побежали к ближайшей заставе, сказали служилым, что пленник из аманатской избы исчез.

– Вот теперь ищут. А чего искать? Будто бы оставили они посланьице, таиться будем там-то там-то. А ты, Волешка, чего уже нюни распустил?

– Умолкни! – Вогул, что все это время не поднимал глаза на Петра, неожиданно посмотрел на него. Не было на лице его в помине никаких слез, только злость. – Я тебе говорил: не велено есть да пить на посту. Вдруг… А ты чего мне ответил: мол, как баба, вечно всего боишься. Ежели бы меня послушали, так не стояли здесь.

– Ах ты! – Егорка сиганул было в сторону товарища, но Петр поймал его за кафтан и вернул.

– Цыц! Будто дети малые. Сами понимаете, измена. Упустили важного пленника. Не до обвинений и ссор, держитесь друг друга. И меня.

Скоро пришел боярский сын Прокофий Войтов. Он всегда благоволил Петру, держал его на хорошем счету, а тут даже не ответил на приветствие.

Аманатскую избу перевернули вверх дном. Да не отыскали ничего важного.

Пленник исчез. И в том таилась угроза для спокойствия Тобольского уезда и всех земель по югу Сибири.