Багряный рассвет - Элеонора Гильм

Сидели за столом молча. Большая миска с вареным горохом и гусятиной, приправленной чесноком да пряностями, источала дивный запах. Только никто не ел.

Муж пришел недавно, хмурый, не молвил ей ни одного словечка, только велел позвать Ромаху из его клети. Даже дети скукожились на большом сундуке, точно птички на насесте. Фома обнял Полюшку, та прижалась к нему – ай да милые. А Тимоха сидел от них подальше и грыз ногти. Сусанна хотела было ударить по рукам, но не решилась нарушать тишину.

– Слушай, женка, провинился я. И казаки мои… Сильно мы провинились.

Петр подозвал ее к себе, взял за руку – при людях давно такого не бывало.

– По обычаю за проступок… в темницу могут посадить или… Но воевода милостив, все обойдется. Ежели что случится, Ромаха пусть приглядит за тобой.

– Я? – Младший братец округлил глаза и пытался что-то возразить, но Петр Страхолюд покачал головой, мол, не нужно.

– За детишками нашими, чтобы с голоду не померли.

– Отец мой куда лучше приглядит. Сам знаешь, у Курбата я всегда помощь сыщу, – ответила наконец Сусанна. И сама удивилась: отчего слез нет на глазах? Она сжала мужнину руку, сильно, словно тем могла отвести беду.

– Добро, – не стал спорить Петр. – Но ты, Ромаха, помни, и на тебе сия ноша. Что случится – с тебя спрошу.

Он тяжело встал из-за стола.

– Ты поешь, поешь, родной! – спохватилась Сусанна. И, представив, что муж ее сидит в стылой темнице или того хуже, принялась усаживать опять за стол, отламывать лучшие куски гусятины.

А он не отказывался, ел, да будто бы не замечал вкуса.

Потом Петр собрался – взял и заплечную суму, и солонину, и хлеб, и бутыль с водой, обнял женку, по очереди прижал к себе ребятишек, да дольше всех держал Полюшку. Та еще пропищала: «Баюшка, баюшка», и захныкала.

Когда за мужем закрылась дверь, Сусанна поняла, что силы закончились. Она села на лавку у входа и зарыдала на весь дом, на весь двор, на всю Казачью слободу.

Ромаха пытался что-то сказать, но она прогнала нежеланного родича в клеть. И даже не хотела смотреть в его темные, поблескивающие глаза.

А ежели там таилась радость?

Тогда бы точно выгнала его со двора!

* * *

Она скукожилась на лавке. И всякий, поглядевший сейчас на татарскую молодуху, понял бы: у нее горе. Сынок Захарка тихонько завозился в ее руках, пискнул и примолк.

Сусанна не привечала гостью. Да все же предложила сесть к столу, отведать кваса и брусничных пирогов – иначе нельзя. Гульшат только качнула головой, и ее темный, вышитый серебром покров развязался от резкого движения.

Полюшка, ласковая душа, села рядом, прижалась к гостье, погладила ее по руке, словно прошептала: все пройдет.

– И он, он… Как мог-то? – тихонько повторяла Гульшат.

А что тут было ответить?

Якимка, казак на службе у русского государя, совершил страшное: предал товарищей своих, десятника Петра Страхолюда. Сусанна вместе с другими желала ему всяческих бед. Молилась за мужа своего и товарищей его, что сидели запертыми – да хоть не в темнице, а в той самой аманатской избе.

– Сколько спрашивали меня – и куда поехал, и кто мог дать ему приют. А будто бы знаю! – Гульшат говорила одно и то же. Сначала путано, непонятно, перемешивая русские слова с татарскими, теперь – ясно, да оттого еще страшнее.

Как вызвали ее к суровому мужику в высокой меховой шапке, как спрашивали про мужа, как грозили острогом и плетьми.

– А потом еще про пироги и питье – мол, я чего добавила… Господи, спаси! Алла… – начала она говорить неверное и захлебнулась слезами, а следом заревел сынок на ее руках.

Глупой бабе чем ни грози, все одно: не знала она ничего про преступный замысел мужа своего Якимки. Только удивилась, когда велел он собрать в букчу[89] мяса сушеного, мучицы, чак-чака. Подумала, в поход какой идет. А он, оказывается, готовился выкрасть Ульмаса, Кучумова внучонка, да на беду всем близким и соратникам.

– Ужели ничего тебе не говорил?

Сусанна знала, ни в чем не виновата эта милая татарка с темными, словно омут, глазами. Какой муж будет женке своей открывать душу? Придумает, сотворит и слова не скажет.

Но все ж наказания, что обрушились на голову ее ненаглядного Петра Страхолюда, были связаны с Гулей, ее мужем, и оттого не смогла она скрыть холод в своем голосе.

– Юк[90], – то ли ответила, то ли икнула Гуля. – Ничего, совсем ничего. Только раз… Сказывал, много серебра у него будет, беем станет… Мол, и Ахата, друга детства, с собой возьмет. Отраву какую-то покупал у бухарцев, не велел ее трогать…

И опять начала плакать: как жить теперь, без мужниной защиты, с сынком малым на руках. Ни от кого ей не сыскать поддержки: вместе с Якимкой крестились они вопреки воле отцов, и хоть Гуля послала весть родичам, ответа не было.

Сусанна отогнала холодок прочь, обняла за плечи горемычную подругу, взяла на руки Захарку, принялась его укачивать, петь колыбельную, и скоро он затих. Как жить несчастной Гульке, она и сама не знала.

Впрочем, и ее жизнь висела сейчас на волоске. Ежели что случится с Петром…

А дальше она и думать не смела.

* * *

Стрелец, что вновь и вновь спрашивал их, устал. Петр помнил, что звали его Федотом, был он из Подмосковья – почти земляк. Но разве есть в том какая-то разница?

– Зломышлял ли Якимка худое? Говорил ли что пакостное про царя Михаила Федоровича, про воеводу? Ходил ли в церковь? А что ведомо тебе про Ахата, ясачного татарина?

И так без конца и края. Господи Иисусе Христе, помоги и защити раба своего.

– Богдашка, тоже из твоих казаков, лечил пленника. Нет ли за ним измены? Что говорил ему?

Уже третий день их держали взаперти, давали только воду, и по всему было ясно: милости не дождутся. Петр на то и не сетовал. Знал, все так и должно быть. Ежели на государевой службе десятник станет привечать предателей да не разглядит в них червоточину, а казаки будут пить травленое пойло…

– Скажи-ка мне. Когда встречался твой отряд с басурманами да вершили договор, Якимка пропал куда-то. Отчего не велел схватить его да воеводе не доложил, а?

Петр и не знал, что ответить. Столько дорог пройдено было с Якимкой. Соль и хлеб ели, детей крестили, голодали. Провел его татарин, провел…

– Значит, и ты зломышлял вместе с