Багряный рассвет - Элеонора Гильм

позже, когда все уже стаскали к овину, молвил он в который раз. – Гляжу, свет-Иртыш поднимается. Решил до сроку срезать колосья, налились ведь. Потом дальше половодье начало-то лютовать… Я на горке-то соорудил хибару, туда и сносил все. Долго носил, почти не спал.

Карпуша получил свою долю зерна, угощений и славословия. Сусанна поднесла ему чарку медовухи, но целовать трижды в уста не решилась – уж больно дух от него шел крепкий. Братцы да Полюшка все крутились рядом. Слушали, открывши рот, рассказы старших, и, когда застолье закончилось, их так и сморило: дочка свернулась клубком на коленях матери, Фомушка привалился к отцу, а Тимоха – под столом, рядом с псами.

* * *

Дни выдались погожими: после Воздвиженья[86] установилась такая благодать, коей не чаяли увидеть. Петр Страхолюд, Афоня, Богдашка и прочие казаки остались при Тобольском остроге: то укрепляли тын, то ловили рыбу, то выполняли поручения воеводы.

Муж часто возвращался в сумерках. Она ставила горшок с кашей, похлебкой или иным яством в печь. Ткала, пела что-то ласковое деткам, успокаивала расшалившихся мальчонок, цедила молоко. Пряла в сумерках, чаще одна, иногда – вместе с подругами.

Но всякий раз ждала Петра Страхолюда, своего мужа пред людьми. Угрюмца, страшного в ярости, у коего сложно сыскать прощения. Да все ж своего, милого, родного, потерять коего нельзя – пусть и взгляд его порой пугал пуще ядовитых змей.

– Оставь шитье, побереги глаза свои.

Сусанна тут же подчинилась этому голосу, захлопотала вокруг мужа.

Им никто не мешал. Петр ел со смаком, как и всегда. Сусанна сначала наматывала льняную нить на веретенце, да чаще глядела на мужа – больно загадочен был его вид. И улыбка… Чего он так улыбается-то?

За окном сладко тенькала птаха, видно, позабывшая, что лето минуло, что впереди суровая старуха-зима. И вслед за ней тоже не хотелось верить в то, что тяжелое, половодное, заполошное лето 1628 года позади.

– Петр? – Она не выдержала, вскинула голову так, что косы, уставши за день прятаться под повойником, ринулись наружу. А она решила не противиться их воле. Сняла шапочку, тряхнула головой, словно изгоняя из себя усталость, перекинула на грудь косы и принялась расплетать их – ужели бес и правда сейчас рядом с ней скачет?[87]

– Поди сюда, – сказал он. Да без настойчивости и грубости. Просто позвал муж молодую женку, а она пошла, села рядом, на лавку, окутанная темными волосами своими, словно таинственным покровом.

А он прижал ее к себе тесно-тесно, поцеловал в висок – а она вздрогнула, словно кольнуло что-то – и наконец молвил:

– Гляди, что принес.

Встал, вышел в сени, вернулся с холщовым мешочком, протянул ей словно драгоценность. «Ужели украшение или отрез. Или?..» – подумала безо всякого предвкушения. Вдруг вдохнула запах, трясущимися руками принялась развязывать тесемки.

– Ужели! Петеня! – молвила тихо она, боясь разбудить детишек, а прошептала так, будто крикнула. – Богатство какое. А что здесь?

И Петр, впитывая радость ее, перечислял:

– Перец с Индеи, корица и какая-то диковина… Инбирь, так сказывали.

Сусанна бережно вытаскивала свертки, разворачивала, гладила, нюхала, тихонько повизгивала, будто девчонка. Сколько яств становятся куда вкуснее, когда добавлены пряные порошки из далеких-далеких земель. Только…

– А стоят они немерено? Откуда взял?

– Купец немчинова рода-племени вез их тайно, без уплаты деньги государю. Мы его выследили намедни да в темницу посадили. А пряное-то в мешках забрали.

– Ай да муж! – молвила Сусанна и, собрав все подарки свои, завернула в лен, убрала в холщовый мешок, а мешок тот спрятала в сундук и закрыла на замок.

И лишь потом, с довольным вздохом, села на мужнины колени и позволила гладить свои волосы, грудь, бедра. Выгибала шею, потом косилась, не проснулись ли детки от их возни, и вновь сдерживала стоны. А когда Петр стянул с себя порты, она, распутница, оседлала его и, опускаясь и поднимаясь, подобно речной водице, заклинала свою утробу: «Прорасти семя, дай новый росток».

Когда дыхание их стало ровным, когда Сусанна сидела рядом, обнявши его за шею, словно не могла оторваться от мужа своего, он молвил такое, что лишилась дара речи.

А потом крикнула:

– Ужели так можно! Забыл все? Про речи да дела его забыл?!

И ушла в бабий кут, будто и не стонала только что.

Долго там гремела котелками, даже выронила один – такую злость не удержать. Впрочем, котелок остался целехонек. Блестел медным боком, словно втолковывал Сусанне: не перечь мужу.

* * *

Звуки – задорные, громкие, – неслись по двору. Снежинки плясали, словно заколдованные. Они падали на грязь, застывшую колдобинами, на неустроенность двора – Петра с его десятком вновь и вновь отправляли на работы.

Она стряхнула муку с пальцев и поглядела в окно. Будто от того был толк!

– Никакого стыда! – пробормотала и, схватив стеганый куделью шушпан, собралась было во двор. Уже открыла дверь, та скрипнула надоедливо. Сусанна вздохнула и села на лавку у входа.

Светало. Детвору она еще не будила. В эту пору самые сладкие сны – пусть нежатся в мягких постелях. А тому, жившему в холодной клети, не спалось.

Забрехали псы – по улице проехали сани. Хоть добрый снег еще не выпал, кто-то торопился встретить зиму.

Она вновь принялась за стряпню: попробуй-ка накорми столько ртов. Двое мужиков, трое детишек, Волешка и другие мужнины казачки, что нет-нет да приходили к столу – крутилась хозяйка с утра до ночи.

Только грех жаловаться: всего в достатке. Ржи да ячменя собрали на Петровых десятинах столько, что все амбары засыпаны, да еще Афоне перепало. У многих зерно-то помокло, пропало, страсть одна. А им Господь помог.

Рыбы наловили в Иртыше всякой. И доброй: осетра, стерлядки, ряпушки, карася – к столу. И сорной: окуней да ершиков, – собакам. Куры уцелели, даже успели в чужой сараюшке вывести два десятка цыплят, корова тельная. Грибов – и тех дюжина кадушек, только ешь. И что ей все неймется…

– Пусти!

В дверь шибанули с такой силой, что она вздрогнула и чуть не выронила горшок с маслицем. Вздохнула, помедлила – вдруг уйдет окаянный, дождется, пока кто из мальчишек проснется, унесет еду да питье.

– Сусанка!

Она поставила миску на стол и открыла дверь. Пора бы забыть ее детское имя. Она Сусанна, жена, мать, хозяйка большого дома.

Стоит будто пришибленный. Глаз не поднимает, с одежи стряхивает снег – пока шел двадцать шагов, и то намело. Ишь как на ногу припадает – ее обожгла непрошеная жалость.

Это ж надо было Петру удумать такое –