Багряный рассвет - Элеонора Гильм

* * *

– О чем с пленником разговоры вел? Делился ли он чем тайным?

– Да ничего тайного…

Богдан и не ведал, что отвечать стрельцу с внимательным, умным взглядом. А когда в клеть зашел боярский сын в богатом кафтане, и вовсе растерялся. Ужели на том жизнь его и остановится? Эх, татарский сын Ульмас, кто бы знал…

И он покорно повторял:

– Худо ему здесь было, животом маялся. Пища наша будто яд… Своим радовался, иногда по-татарски с ними говорил – сам слышал.

– А Якимка?

– Что Якимка?

– Он чего? Предательские речи говорил?

– О том не ведаю. Он со мной особо и не молвил. Только…

– Что? – подобрался боярский сын, словно пес, что почуял добычу.

– Жалованье казалось ему малым…

Оба – и стрелец, и боярский сын – выразились смачно и плюнули в туманный след проклятого Якимки, посулили ему найти смертушку.

Богдан отчего-то подумал: к своим ведь он бежал и мальчонку из плена забрал. Это для них, для русских служилых, он предатель, изменник. Враг. А там, в верховьях Иртыша, татарчонок Ульмас радуется встрече с отцом, пьет кумыс и поминает худым словом темную избу.

Задали еще пару вопросов, шибанули для острастки по спине и вывели во двор. Там светило скупое осеннее солнце, падал легкий снег, словно напоминая о милости небес, и Богдан попросил: «Защити нас, Господи».

* * *

Сусанна и Домна то ли жили, а то ли нет. Вели хозяйство, да с причитаниями, поили каганек мать-и-мачехой.

Ждали добрых известий.

Ждали, когда Петра и Богдана выпустят из аманатской избы, из заточения. А их вместо того отправили в темницу – словно татей.

Афоню Колодника, как началась заварушка, словно берег какой ангел: услали с поручением и несколькими людьми за тридевять земель. Помочь он не мог, да зато и не попал в темницу.

– Нютка, мож, сглаз какой – сыплются на нас беда за бедой.

Домна послюнявила пальцы и продолжила работу. Веретено казалось слишком проворным. Оно крутилось в ее руках так, что Катерина, открывши рот, глядела за матерью.

– Муха залетит, – хмыкнула Домна и шутливо стукнула дочь по макушке.

– Сглаз? Не поминай о таком! – Сусанна перекрестилась.

– Я шуткой… Макитрушка, на тебе и лица нет. Обойдется все, помяни мое слово.

– А я боюсь, ой как боюсь.

Сусанна сказала и тут же поняла, то истина. Ей мерещилось, будто у нее отнимут мужа, будто он останется в темнице во веки вечные, как богатырь, ушедший под землю. А ей останется только лить слезы.

А вдруг и верно сглаз, чья-то черная зависть или худое слово, пущенное по следу мужа?

Вытерши слезы, Сусанна молвила:

– Ежели кто порчу навел, так Бог злое слово отведет.

Велела Домне и деткам встать на колени под образами, обратиться с просьбой о том, чтобы защитили Святые Петра Страхолюда, Богдана, сына Фомы Оглобли, и иных казаков.

Сусанна забыла о времени и кланялась, доставая лбом до самого пола, устеленного соломой. Она прогнала из сердца своего и страх, и печаль, и гнев. Дети, глядючи на нее, тоже старались. И в том была особая сила – молитва их быстрее доходила до Небес.

А Домна-безбожница, пошептав «Отче наш» для виду, распрямила неподатливую спину и вновь взялась за веретено. Да ничего, за Богдана есть кому помолиться.

* * *

Ноги, скованные железными обручами, болели, словно у старцев. Казаки не жаловались, но каждый постанывал, особенно утром, когда хочется потянуться да размяться, а вместо того – несвобода.

Петр представлял себе синеглазую Сусанну – то улыбку на ее лице, то хмурую складку меж бровей. Хороша женка, красива, найдет себе нового заступника, ежели что случится.

Потом вспоминал детей. Первенца Фомку: смирный, спокойный мальчонка, не бедокур, как приемный сынок. Пелагеюшка, дочка, краса сердца его…

Ежели бы умел плакать, пролил пару скупых слез. Да сия слабость давно ему неведома.

– Хоть горько, тошно, а жить можно! – Крик вырвал его из приятных дум, и Петр поморщился.

– Егорка, да что тебе неймется?

– Скучно с вами тут. Хоть байками бы делились, а то сидите как сычи.

– Там, у Федота, вчера не наговорился? – Богдан, хоть был и мал годами, умел сказать веское баламуту – и Петр радовался тому.

– Наговорился, еще как! Раз за разом про одно спрашивает. А мне-то откуда знать, чего там у Якимки в басурманской дурной головешке! А вот кто знает! Ну-ка, говори!

Егорка Свиное Рыло подошел к Ивашке, крещеному татарину. Тот, будто чуя за собой вину, держался от них в сторонке и даже спал в самом худом месте, возле лохани с помоями и нечистотами.

Петр не раз заводил с ним беседу, тихонько успокаивал, говорил, что вина друга вовсе не падает на него. Всякий человек за себя отвечает, за семью свою. А друзья да приятели – за всеми не углядишь. Но Ивашка горестно вздыхал, чесал всклокоченную бороду и молчал.

А с Егоркой-то попробуй отмолчись!

– Знал ты, что бежать он собрался? Что измена у него в сердце созрела, скажи, Ивашка?

Татарин молчал.

– Всех нас подвел – да не под монастырь, под что похуже! Чтоб ему сейчас на кол сесть! Ивашка, сказывай!

– Чести он хотел да серебра.

– А ты, малой, откуда знаешь?

Богдан потер ноги под оковами – они были еще по-мальчишески худыми, оттого железные обручи на нем болтались, давая хоть какой-то простор измученной плоти.

– Гляди, Егор, ходишь ты много, оттого у тебя на ногах раны. Вдруг разрешат тетке Домне мои снадобья передать.

– Ничего, Богдашка, скоро отпустят, враз все уйдет. Ты от разговора не убегай. Отчего знаешь про Якимку?

– Федоту сказывал, а теперь и тебе… Егор, угомонись!

– А чего сидеть да со скуки дохнуть. Из-за Якимки все страдания-то наши, – продолжал разоряться баламут. Но и он наконец замолчал.

– С детства Якимка такой был. Все хотел пред другими выше быть. О том редко говорил, а я-то знал, – вдруг молвил Ивашка и вздохнул. – Хыянэтче дус дошманан да начаррак[92].

По-татарски, а все и так поняли, о чем он.

– Накажи его Бог!

А дальше матерно.

Весь оставшийся вечер – в воскресенье обычно не звали к Федоту, казаки отдыхали от допросов – думали о том, как корысть приводит к предательству. Приняли Якимку всей душой, вместе справляли праздники, делили хлеб-соль, а он взял и сотворил такое.

Прошло пару дней. Вновь на разговор звали Петра, потом Егорку. Последним ушел Ивашка. Его не было до самой ночи. Легли спать – а он все не ворачивался.