Багряный рассвет - Элеонора Гильм

а потом ей отвечать? Сусанна, ежели бы могла, встала да ушла отсюда, убежала, улетела быстрокрылой птицей. Но ей оставалось лишь сидеть на лавке и мять платок.

– Ты, матушка, нас не ругай. И меня, и Сусанну. Горе у нас. Ее муж, добрый десятник Петр Страхолюд, и мой сынок Богдан, и еще казаки в темнице сидят. Сказывают, казнь будет. А они-то ничего худого не творили, так… – Домна прокашлялась в руку. – Помоги, заступница! – И вдруг бухнулась на колени между подругой своей Сусанной и хозяйкой дома. – Ежели смертушкой казнят их… Жить-то как?

Столько надрыва было в ее голосе, обычно задорном, веселом, что враз захотелось реветь в три ручья.

– А ты, ты чего молчишь? Знаешь ведь, чуешь! Скажи доброе слово Катерине Ивановне, помоги!

– Нет никого… Пустая у нее утроба. – Сусанна сказала, не поднимая взора.

Ей страшно было поглядеть на хозяйку дома – отняла надежду. Потом все ж скосила глаза – та сидела, закрыв руками лицо, будто боясь, что стало оно обезображено дурной вестью.

Матушка, хоть и не делилась с ней бабьим, сказывала, что при муже не могла родить, о том печалилась. И лишь во грехе обрела одну дочь, а потом и вторую. Да разве ж такое скажешь истовой христианке?

Катерина Ивановна все сидела бездвижна. Видно, так – без слез и стонов – переживала горе при чужих.

– Ты прости нас, попусту пришли, – наконец сказала Сусанна.

Они с Домной поклонились хозяйке, попросили прощения и уже в дверях услыхали:

– Все ж спасибо тебе, Сусанна. Правда ценней всего. Мужа молить буду, пусть помилует казаков ради моего покоя. И владыку Макария попрошу о заступничестве – он милостив.

Всю обратную дорогу, пока Ромаха сетовал на собачий холод и злых слуг, Домна что-то ему отвечала, даже смеялась, Сусанна все представляла, каково сейчас Катерине Ивановне, и тихонько молилась за нее.

* * *

Она не видала Ромаху пару дней – уходил рано, являлся поздно, ел в своей крохотной клети то, что принес Тимошка. Сейчас надобен ей был, ой как надобен.

В Ромахиной клетушке было грязно и холодно, хоть накануне велела Тимошке вынести сор. Зажгла чувал, сгребла рыбьи кости, принялась мести пол. Канун Светлого Праздника Воскресения – везде должен быть порядок.

На стол поставила крашеные яйца – удались на славу, багряные, с богатым отблеском. Не зря перевела несколько добрых свеколок. Чем краше яйца – тем светлее Праздник.

– Где ж ты?

Она вздохнула и решила идти в избу. Детям спела колыбельную и оставила одних. А ежели испугаются чего?

Уже набросила однорядку – старую, потрепанную, в ней ходила по двору. Вдруг услыхала шаги и вздрогнула.

Ромаха зашел, не глядючи по сторонам, матюгнулся, счищая с татарских сапог весеннюю грязь. Потом увидел Сусанну и, справившись с удивлением, показал рукой, мол, садись. Будто ей, хозяйке, надобно было приглашение.

Ромаха отдал должное похлебке, квасу и крашеным яйцам, хоть есть их еще не полагалось. Подавив сытную отрыжку, наконец обратил свой взгляд на Сусанну. Кажется, этим вечером мужнин братец был трезв, и она осмелилась спросить:

– Ты видал Евсю? Не померещилось мне?

Сусанна долго боролась с собой, не спрашивала. До того ли ей, женке, у коей муж сидит в темнице? А спозаранку будто прорвало – и жалостью, и любопытством. Почти родной была девка – крестили, заботились о ней, приданое собирали. Как выкинуть ее из сердца-то? Как смириться с позором?

– Евсю? Среди тех девок? Она была. Как не разглядеть!

Ромаха улыбнулся, и что-то в улыбке его подсказало: он знает тех девок, и встреча с Евсей вовсе его не удивила.

– Она… срамница?

Сусанна выговорила словцо и покраснела. Когда-то злыдни, Григорий Басурман и отцов слуга Третьяк, хотели обратить ее в нечистую девку, продать в сонмище на потребу… Чудом уберег ангел-хранитель. И муж ее, Петр Страхолюд.

– Не надобно тебе знать такое. Ежели остячка выбрала тот путь, так… – Ромаха развел руками.

– Отчего? Она же пропала, искали по всему Тобольску. А теперь…

– Устал я. Чего надобно-то? – Ромаха поглядел на нее, словно бы со злостью. Лучше так, чем иное.

Сусанна тут же встала, вновь накинула однорядку и тихонько молвила:

– Сходи к ней, спроси, вдруг помощь ей надобна.

– Помощь? – Лицо Ромахи перекосилось. – И мне помощь надобна. Слышишь, мне надобна!

Он подошел к ней ближе, чем дозволялось. Увидела его лицо с темной бородой, глаза, красные то ли от недосыпа, то ли еще от чего, обветренные губы. Матушка, страшно!

– Легко, думаешь, жить рядом с тобою, видеть да чуять. Легко? – Он схватил за руку, притянул к себе и почти в губы ей молвил: – Поди лучше отсюда, Сусанна, Страхолюдова жена.

Она выскочила за порог, пребольно ударилась лбом, побежала, угадывая сквозь пелену, что застилала глаза, короткую дорогу до избы.

И верно дура.

Дети спокойно спали, не ведая, где пропадает их бедовая мать. Горела лучина. Под лавкой, где свернулась клубочком Полюшка, развалился ее огромный кот. Будто почуяв сумятицу в душе Сусанны, он открыл один глаз и снисходительно поглядел на нее.

– Чего зыркаешь? – прошептала она и, словно в лихорадке, принялась снимать однорядку, верхнюю рубаху и чулки.

Котище закрыл глаза и засопел – куда громче Полюшки.

Сусанна легла под теплое одеяло, ворочалась, ворочалась, а потом встала на колени пред иконами. Молилась за мужа любимого, за его людей, за срамницу Евсю. А еще каялась в невольном своем грехе – лишь мгновение отделяло губы ее от Ромахиных.

* * *

В избе – большой, на два яруса, словно жил там кто достойный – светились мутные оконца. На крылечке, как и всегда, орали пьяные песни. Визжали девки, будто пороси. Он сплюнул. Во рту копилась кислая слюна, и от нее всякий раз хотелось избавиться.

– Э, Ромаха!

Знакомый казак – седина в бороду, бес в ребро – тут же затеял веселую перебранку с теми, кто стоял на крыльце. А потом, обернувшись к Ромахе, спросил то, от чего и пузырилась оскомина.

– Братец-то твой в темнице… Э-эх служба наша. Чего слышно-то, жив Петр?

– Жив, что с ним сделается.

– А женка, детки? Помогаешь?

– Как оставить без присмотра бабу!

– И то верно.

Весь служилый Тобольск будто сговорился и решил извести никчемными вопросами о Петяньке и его семье. Когда казак отошел, Ромаха выругался сквозь зубы. Всякий раз надобно корчить из себя доброго братца, молвить подобающие слова, просить Господа о помощи.

А кто бы знал, что у него на сердце-то! Одна чернота.

Ну что ж сделать-то с собой,