Багряный рассвет - Элеонора Гильм

худой он человек, пропащий. Вовсе не тревожит его судьба старшего братца – сгниет там, в темнице, да и ладно. Нечего татар всяких в десяток свой принимать да носиться с ними. Теперь сидит в темнице, обесчещенный. И чего с ним сделают, неведомо.

Ежели бы не женка его, Сусанка… давно бы ушел из Тобольска. Сынка подросшего забрал – и ушел. Э-эх!

Ромаха поднялся на крыльцо, плечом оттеснил толпившихся служилых и получил пару дружеских затрещин. Все посетители этого дома знали друг друга и видали в чем мать родила.

Внутри было жарко. Топили так, что и чертям было бы здесь в радость – самое подходящее для них место. Ромаха сразу услыхал отдаленный стон и оправил порты.

– Где Матрена? – спросил у девки, что пробегала по сеням.

Та лишь хихикнула, тогда Ромаха схватил ее за грудь, стиснул сосок, не скрытый рубахой. Девка ойкнула и сказала пискляво:

– Чего щипаешься? Там она, в горнице своей!

И верно, Матрена оказалась у себя. Была она бабой немолодой, но и не старой. Невысокая, ядреная, с грудью размером с Ромахину голову, – он однажды проверил, Матрена держала в пухлой ладошке своих девок. Сказывали, ее защищает кто-то важный. Но имени его не знали.

– Для чего явился, голубь сизокрылый?

Матрена держала в руках ларец, что-то искала там. Была она простоволоса, в красной с серебром рубахе, и улыбалась по-домашнему.

– Нет, и не думай! – Она уже обнаружила бесенят в Ромахиных глазах и покачала головой. – Девку надобно – выберешь. На меня не гляди.

– Остячку надобно.

– И чего тебя на инородок потянуло? Есть такая.

Да вовсе бы и не глядел на местных баб – хоть остячек, хоть вогулок, одно племя, чтобы ему пусто было. Поперек горла они…

– Как зовут остячку?

– Чего тебе имя-то? Оно в нашем деле без надобности. – Матрена вытащила из ларца нитку жемчуга – крупного, отборного, поднесла к пухлощекому лицу. – Идет?

Ромаха кивнул.

– Вели девкам позвать остячку. Она квелая какая-то, тебе не по нраву будет. Не жалуйся потом.

Матрена отвернулась от него, вновь залезла в ларец, и Ромаха, представивши, сколько за него можно было выручить – там и жемчуга, и яхонты, и еще чего-то, – распрощался с хозяйкой срамного дома.

* * *

Синие глаза ее стали темными, будто небо в грозу. Уста открыты, блестят призывно. Ежели чего хотел Ромаха в своей никчемной жизни, так этого… Он застонал, излился в теплые глубины, чуть помедлил, задерживая сладостные мгновения, и открыл глаза.

Нет, под ним лежала вовсе не жена братца, не синеглазая Сусанна, а обычная остяцкая девка. Он давно творил такую штуку – со многими бабами. Закрывал глаза, воображал нужное – и оттого был ретив, словно жеребец.

– Зачем ты, Ромаха?

Узкие девкины глаза глядели на него с укором, будто здесь, в срамном доме, он должен был делать иное.

– Как зачем? Деньги плочены!

– Ты же… Сам сказывал, хозяйка отправила тебя помочь.

– Я – тебе, ты – мне. Словно убудет от тебя. – Ромаха сыто улыбнулся и натянул порты.

Остячка оправила рубаху, заплела косы – недурно ее поелозил по лавке Ромаха. Сразу двух зайцев догнал – и просьбу Сусанкину выполнил, и с бабой потешился.

– Только ты ей, ежели чего… Смотри, не говори. Слышишь, как там тебя, Евся?

– Слышу.

– Смотри! А то скажу, что нет такой в срамном доме.

– Ужели правда Сусанна Степановна мне помочь хочет? – Девка нацепила на голову яркий плат – он показался знакомым.

– Сусанна Степановна – она такая… А тебе, девка, чего не жилось в услужении, а? Пупок зачесался?

Ромаха не стал слушать ее ответ – больно интересно. Надобно выяснить, сколько за девку просят. Дорого – пусть здесь и остается, так он Страхолюдовой женке и скажет.

Глава 4. Камень тонет

1. Казнь

Воевода назначил казнь на Семена Ранопашца[97]. Ровно через три седмицы.

И когда Сусанна говорила: «Семен Ранопашец», виделось ей в том не засеянное зерном поле, а раны на теле любимого мужа. Тут же холодело в животе, и она шла обнимать кого-то из каганек – лишь бы не остаться наедине с этими думами.

Не выручила Катерина Ивановна, не заступилась за женок казачьих. Оказалась бессильна… А может, и не захотела помогать – ведь Сусанна принесла ей худую весть.

Выдохнула горячий воздух, смахнула с лица злые слезы.

До гостей ли? А они тут как тут.

Ближе к вечеру явился к ней в дом Исак, старший Курбатов сын. Он щурил виновато и так узкие глаза, тер складки на лысом затылке и, кажется, жалел, что решился на такое – прийти к хозяйской дочке.

– Вот. – Он оставил на крыльце, прямо на снежной подушке, увесистую корзину – подарки от отца, будто не решился занести в избу. – Степану Максимовичу написать бы… Дело-то худое. Про казнь говорят…

– Не худое вовсе! Писать отцу не буду, и ты – не вздумай! Будто я сама не могу известить родителей. Не дитя малое!

Ежели и до них, торговых людей, слух дошел, значит… Сусанна ощутила, как зашлось ее сердце.

– Уже написали… Не я, отец наш, Курбат. – О том сказал с какой-то затаенной обидой.

– Так он ведь в монастырь ушел… – Сусанна не договорила: умирать ушел, но это и так было ясно. Когда жили на Курбатовом дворе, сколько об этом было разговоров.

– Отцу там с молитвами да благостью лучше стало. Он и передумал постриг принимать. Три рубля оставил монахам. И домой вернулся.

До Сусанны донесся запах Исакова пота, кислый, аж глаза ело. И она чуток поморщилась. Посреди горестей да тревог история Курбата, отцова человека, что ушел умирать в мужскую обитель, а потом нежданно вернулся и принялся распоряжаться всем как ни в чем не бывало, позабавила ее. Конечно, где ж таким, как Исак и его братец, справиться самим!

– А Курбат что знает?

– Да ничего такого… Говорит, воевода должен о том в Москву писать. Но воевода хитрый, писать не стал. Сам решил судьбу казаков.

Сусанна кивнула, напоила-накормила гостя, стараясь не представлять злое мужнино лицо – ему и так есть на кого сейчас гневаться.

* * *

Вечер выдался теплым. Щебетали вездесущие птахи – пара воробьев свила гнездышко под крышей. Сусанна с завистью глядела на их суету, слушала щебет – вдвоем да счастливы. А она…

Скрипнула калитка сбоку от ворот.

– Выходи, Сусанка! – услышала крик и тут же, накинув плат, выбежала во двор.

Ромаха – зеленые