Багряный рассвет - Элеонора Гильм

– Сколько-сколько еще сидеть? – закричали.

А им не ответили. Смиряйтесь, казаки. И будьте награждены…

– Пить! – застонал очередной рот, и в него надобно влить водицы, вытереть пот, отвести беду.

Встану я, раб Божий, благословясь,

пойду, перекрестясь, из дверей в двери,

из ворот в ворота, путем-дорогой

к лесу дубовому. А на дереве, что растет вверх корнями,

сидят птицы с золотыми клювами, глазами-яхонтами,

в них души святые, помощники человечьи.

Прибегаю к вам, раб Божий, чтобы сказали вы,

Помощники великие, для чего на людей нападают

звери голодные, сосут кровь, тянут жилы,

Крутят кости да суставы.

Прилетите к ним, помощники,

Поднимите крыльями ветер,

Расклюйте зверей клювами золотыми,

Проводите в землицу черную, укройте травою зеленой.

Слово мое, раба Божьего Богдана,

Крепко, крепко, крепко.

Так повторял раз за разом, просил о помощи святых помощников, почти касался ладонью распухшей плоти, что немилосердно была рассечена проворной плеткой.

Отчего его спина терпела и рубаху, и движения, саднила лишь первые пару деньков? А теперь и вовсе забыл о том?

– Богдан, – наконец застонал тот, кому досталось больше прочих. – Спасибо тебе, сынок. – И закрыл глаза.

Останется жив Петр Страхолюд – хоть спина его похожа на месиво. Лучше стало Волешке с Ивашкой. Скоро они выпьют меда назло всем невзгодам и на помин души.

Егорке Свиному Рылу уж не пить с ними. Десять плетей выдержал, от следующей застонал, а на дюжинной испустил дух – видно, сердце разорвалось.

Не вынес Егорка наказания.

* * *

По всему Тобольску звонили колокола. С утра радостно кричали, потом буянили и славили государя – узники слыхали шум, хоть и не знали толком, что случилось.

– Долгие лета царевичу Алексею Михайловичу! – молвил им стражник, но в глазах его плясали искры. – Наследник есть теперича. Долго царь его варганил. – И тут же закрыл рукою свой смелый рот.

– А у тебя сколько сынков? – Афоня не мог вспомнить имя стрельца, оттого просто закашлялся.

– Трое. Не о том речь. Царь от радости великой велел помиловать многих. Воевода сказывал, сегодня вы…

И окончание его речи потонуло в радостных криках. Лишь потом Богдан сказал в сердцах:

– Прав стрелец. Ежели бы царь сотворил наследника чуток пораньше, так и мы бы уже на воле были.

* * *

Они зажмурились. Солнце, настоящее, летнее, ударило в глаза, привыкшие к полутьме.

Четверо застыли на крыльце. Темные доски, скрипучие ступеньки – обычно вели в темницу, в неволю, а их, напротив, к свободе.

– Господи, спасибо! – сказал Петр Страхолюд.

Потом они, пошатываясь, словно пьяные, спустились с крыльца, встали на колени прямо на пыльную дорогу. Рядом ходили стрельцы и дьяки, таращилась немолодая баба, а они единым порывом кланялись куполам, что парили над храмом. И солнце словно остановилось там, над крестами, и давало надежду: они прощены.

– Муж, муж, жив! Погляди на меня!

Подлетела к нему, помогла подняться. Синие глаза ее блестели, будто васильки, омытые росой. Губы были влажными, манящими – ежели бы не стал развалиной, так и впился бы в них, грешник.

Сюда слетались, словно те самые волшебные птахи из Богдановых заговоров. Домна – шутила, смеялась, так крепко прижала приемного сынка к груди, что он закряхтел. Ивашку встречали мать да женка – в татарских платках, с татарскими слезами, что ничем не отличались от русских.

Волешку не встречал никто.

Петр хотел было его позвать с собой, да увидал девку, что летела последней в этой стае белых рубах. Даже не стал удивляться, просто пошел, обхватив рукой крепкий стан своей синеглазой, самой лучшей на свете женки. Пошел домой.

3. Золотая

Раны на теле заживут – на душе останутся.

Петр был здесь, рядом, Сусанна и не чаяла жить с ним бок о бок столько седмиц подряд.

Утром, вечером да в обед мазала спину его освященной плакун-травой, порой плакала, словно соль ее души могла исцелить мужа – а сама знала, то лишь разбередит ее. Будто мало было Петру страхолюдия, теперь и крепкая спина – так любила гладить ее да припадать губами – была изувечена и горела.

От плети раны дурные: чуток затягивались, покрывались коркой, будто обещая выздоровление, а потом опять расползались, полыхали жаром, истекали сукровицей.

Богдан, молодой характерник, велел каза́чкам повторять простое:

На море-океане, на камне на высоком

стоит гробница, в гробнице лежит девица.

Встань, красная девушка, возьми иглу острую,

ты вдень нить шелковую, зашей рану.

Аминь, аминь, аминь.

Мол, про девку речь – оттого можно, беды не накличете, вам такой заговор дозволен. Сусанна шептала, сама боялась тех слов, вспоминала про судьбу матушки, но ради жизни мужа готова была на всякое.

Петр стонал во сне – а днем улыбался ей, пытался встать да заниматься хозяйством, хотя рубаху надевал с трудом.

Он стал мягче к детям.

Много рассказывал сынкам про своих пращуров, что сызмальства защищали Россию, про деда с тем же именем Петр, про Можайск, о коем немало помнил, читал им Евангелие (Сусанна молчала о том, кто его подарил, а то строгий муж избавился бы от ценной книги).

Еще Петр учил сынков делать ложки да плошки; показывал, как держать нож да саблю; сказывал, каковы бывают пушки да пищали; как ухаживать за конем, как сберечь зерно – она и не прислушивалась, только радовалась втихомолку. Фомушка да Тимошка будто заново узнали отца, открыли, что много в нем мудрости и доброты.

Только силы после двадцати пяти плетей осталось мало… Петр порой оставлял дело, обрывал разговор на полуслове и валился на лавку. Поскрипев зубами, вновь улыбался сынкам и принимался за дело.

Полюшка всегда была отцовой любимицей. А тут стала еще ближе. Она вовсе не боялась ран, исшрамленного отца, может, оттого, что привыкла с детства. Охотно помогала матери, крохотными ручками своими промокала раны, вытирала пот с отцова лба, пела про заиньку и трех воробышков, рассказывала всякие детские нелепицы, прижималась к его боку. А Петр повторял: «Пелагеюшка», и, кажется, больше исцеляла его дочкина любовь, чем что-то иное.

В ней была такая сила и чистота, что Сусанне хотелось прижать Полюшку к себе крепко-крепко, поцеловать в лоб и молвить: «Спасибо Богородице, что дала мне такое счастье». Но сдерживала порыв – сколь Полюшка ласкалась к отцу, столь теперь