Багряный рассвет - Элеонора Гильм

Холостые Пахомка, Богдан и его друг Харитошка, поблескивающий лысой головой.

В самом конце стола уселся Ромаха. Был он тих и скромен, но что-то иногда блестело в глазах его, когда глядел на старшего братца.

Пришли и трое казаков, коих Сусанна не знала. Накануне они были приняты в десяток Петра Страхолюда. Тараска – высокий, стриженный налысо, но с чубом по обычаю казаков с Дона, – явился с девкой. Простоволосая, дерзкая, она сверкала белозубой улыбкой, да всем мужикам сразу. Двое других, щуплый Полулих и крепкий Севка, сын Литвина, были холосты, безбороды.

Олена опять поклонилась и села за женскую половину стола. Скоро уже улыбалась Домне, прикрывая платком рот; вдовице надлежало быть печальной, да не век же теперь грустить.

С другой стороны к Домне вытягивала шею жена Ивашки, полная да румяная Иринья.

– Эх, сейчас бы пенистого! – на весь стол вздохнул Ромаха.

Словно нарочно зашедший в ворота отец Варфоломей услыхал то и молвил ласково:

– В пост питие грешно!

Все собрались. Петр понял, что надобно сказать доброе, мудрое – а как, и сам не знал. Сжимал в руке вервицу, знал: дарует верное слово.

– Товарищи мои казаки, Господь послал нам малое испытание – и темницу, и страх, и бесчестие, да пред лучшими людьми Тобольска. Был миг, когда я усомнился и слал проклятия Якиму, что предал товарищей. Но мудрый совет отца Варфоломея и…

Петр не молвил имя женки, но показал на нее полным почтения жестом. Всяк уразумел, о ком он говорит, и Сусанна ощутила, как шея ее порозовела от чести.

– Дозволили уразуметь важное: то были испытания, дарованные Господом. И молитвы мои были услышаны. Знаем мы, что выполняем долг свой и радеем во благо Отчизны нашей.

Отец Варфоломей сказал свое весомое слово: о том, как вера христианская идет по Сибири, казаки помогают тому, доблестно служат царю и стяжают славу.

Понесли по мужской половине ковши с медовым квасом, а по женской – ковш с ягодным. Все пригубили в знак дружбы и любви. Потом принялись за кушания и хвалили хозяек.

– Были бы казачки – казаки будут! Были бы макитры – ухваты будут! – молвил Афоня, поглядел на свою Домну.

И все согласились.

* * *

Подождав, пока люди наедятся да наговорятся, Петр вновь поднялся.

Сусанна залюбовалась мужем, подивилась его стати, развороту плеч в новой рубахе. Исколола все пальцы, пока вышивала багряной да алой нитью счетные кресты[99] на груди, да на каждый из них шептала горячо оберег. Широкие лазоревые шаровары, что смотрелись смешно на казаках помельче, на Петровых чреслах сидели ладно. Впору женке зардеться, вспоминаючи про его страсть.

– Алексей, сын русского и остяцкого племени, известный как Волешка, говорит вам, братцы, что настало время ему найти подругу себе по сердцу. Сегодня должны мы дать ответ, подходит ли ему…

Из дома, заслышав слова Петра, уже вышла Евсевия. И по собравшимся пробежал тихий шепот. Даже птахи, что свили гнезда под крышей, защебетали громче.

Алая, словно маков цвет, рубаха, шитая по горлу, подолу, рукавам густым синим узорочьем. Коса, сплетенная по остяцкому обычаю, с кистями из бисера, сверху – русские ленты, бусы в несколько рядов, да непростые: стеклянные горошины перемежались волчьими клыками. А повязка – девичья, с открытым теменем, расшита была бусинами и рыбьей кожей – мастерили с Сусанной в две руки еще той зимой, пока остячка не исчезла. Узкие глаза блестели, губы казались яркими ягодами.

– Здоровья вам да спасибо за честь великую!

Евся поклонилась, куда тяжелее, чем следовало в ее юные годы, поставила огромный каравай, искусно украшенный птицами да листьями из теста. Домна округлила глаза, кивнула Сусанне: мол, чую подвох.

Волешка прочистил горло, чтобы сказать что-то своей невесте – а иначе он отказывался величать Евсю, но его оборвали.

– Она девка добрая, работящая. Только ежели возьмешь ее в женки али как еще, то знать должон… – Домна замолчала. С хитрым видом оглядела она собравшихся, смакуя этот миг.

Сусанне захотелось хлестнуть ее по округлой щеке – ей ли сейчас такие речи молвить?

– Ходила она всякими путями-дорожками, да одна из них кривенька…

– К тебе, Волешка, тропы-дорожки ее привели! И в том счастье. – Сусанна продолжила куда резче, чем собиралась. – Домна, поди со мной, помощь надобна. А ты, Евся, садись, садись. Сюда, на лавочку.

Неловкость, чуть не сотворенная Домной-змеюкой, уползла прочь.

Пир загудел.

Казаки шутили над Волешкой, ели от души, а когда отец Варфоломей ушел, все, окромя Петра Страхолюда, принялись за вино и пиво, сказав, что перед походом добрый казак должен покутить, а грех пития «успеем отмолить, да и Боже простит».

Стемнело. Казаки пели, звали женок плясать, качали на руках Волешку и славили Петра, что и в трезвости не оставлял их, пьяных дураков.

Сусанна с Евсей, сбежав с пирушки, спрятались на узкой лавочке в зарослях черной смородины и говорили о том бабьем, исконном, что знакомо всякой.

– Как после такого позора он меня пожалел? А? Я ведь думала – все, пропащая… Остяки прогонят. Здесь прогонят… От тебя, Сусанна Степановна, убежала своей волею. Разве ж простишь?

– Зачем бежала-то? Скажи.

– Как в дурмане была. Позвал меня…

– Кто позвал?

– Он звал, он… Нельзя говорить! Обещал любовь да защиту, а сам побаловался и Матрене-срамнице продал.

– Бедная ты! – протянула Сусанна и прижала к себе девку. Кто да зачем увел ее с пути истинного, отдал на поругание, выведать она так и не смогла.

Зато знала иное.

– Слушай-ка меня… Дочка у тебя будет. Скоро уж родится. Как зерно поспеет, верно?

Евся кивнула, и в склоненной голове ее читался стыд.

– Домну угомоню, ты не бойся.

– От него дитя, от обманщика. Зачем я Волешке? Зачем няврэм? – Она погладила живот и вновь молвила: – Зачем, скажи?

– По сердцу ты ему – а значит, и дитя твое нужно.

Говорили долго. За эти дни они сблизились пуще прежнего: бывшая хозяйка и ее прислужница – крещеная остячка. Они оказались на одной ступеньке – казачьих подруг, коих обычаем принято было звать женками и уважать как честных.

– Евся, Евся, где ты? – Потерявши невесту, Волешка ходил по двору да окликал ее, собирая новые насмешки казаков.

А та онемела. Теребила бисер да ленты в косах своих и глядела на Сусанну, будто спрашивая у нее совета.

– Здесь твоя Евся! – молвила Сусанна. Вдруг захотелось ей вновь стать юной и ждать Петра на Рябиновом берегу.

Волешка, неловкий, чуть подпивший, наконец отыскал их средь зарослей смородины, поклонился