Багряный рассвет - Элеонора Гильм

Негде в Таре разгуляться – все на виду.

– Татары пожгли? – удивлялся Афоня и тыкал пальцем в обугленные бревна, что валялись подле церквушки.

– Татары пожгли там, за стенами. А тут молния постаралась. Хрясь – и в самую маковку, – ответил служилый. Юркий, невысокий, явно из местных.

– Господи, защити Тару милостью своей… И нашими пищалями, – ответил ему Петр, и они с юрким пожали друг другу руки.

Тоболяков приняли с честью, разместили прямо на площади возле Спасского монастыря. Тут и там крутились мясные туши на вертелах, кипело в больших татарских котлах варево, от коего шел искусительный дух.

Ходили мальчишки с квасниками и предлагали налить «прохладного, духмяного. Копеек не надо, от наших воевод в дар». Уже закипали веселые беседы, гремел смех, иногда завязывались драки, но скорее не со зла, потехи ради. Сказывали, сколько людей в полон угнали – мужиков, особливо женок, детей, да без разбору – и простецов, и служилых.

– Угнали даже женку и дочь тарского сотника Бориса Иванова. Вона как! – сказывал юркий.

Петров десяток держался вместе, хоть и не отшельничал: разговаривал и с тарчанами, и со своими. Петр не скоромился, еще от деда выучил, что перед боем надобно больше молиться и пост держать, чтобы чистота была в помыслах и твердость в руках.

Он ел кашу, пил квас, следил за своими казаками – чего бы худого не стряслось. Пирушка шла на убыль. Казаки стелили кафтаны, тегеляи[103], пучки соломы, прибереженные гостеприимными тарчанами, укладывались на ночлег.

– Сш-е-ельмовал ты, сшельмовал! Я выиграл! Я, я! – разнеслось по притихшему лагерю.

Петр сбросил с себя дремоту и отправился на тот голос.

Четверо казаков – Ромаха, двое местных и тихий Полулих – кидали зерни, да не на щелбаны – на то намекали россыпи медяков возле каждого и азартный блеск в глазах.

– Отдавай полушку! Отдя-а-ай! – вновь ярился братец. И голос его заплетался.

– Чего?

Двое казаков – бритые головы, темные бороды – слушали его, нахмурив брови, и, кажется, собирались ответить кулаками.

Петр, уставши от дурости Ромахиной, что с возрастом не проходила, не обращалась в мудрость или хотя бы осторожность, сделал то, о чем давно мечтал. Схватил его за шиворот – рубаха затрещала, но все ж выдержала, – и поволок за собою, словно щенка.

Ромаха сучил ногами, пытался выпрямиться. Но куда там! Лишь шагах в десяти от колодца с тихонько скрипевшим журавлем он отпустил братца, вытянул лохань с водицей, плеснул на него, потом на себя, и молвил:

– Ежели позорить меня будешь, так по дороге и выкину. Отдай людям то, что выиграли они, и боле зернь не бери в руки.

Ромаха глянул со злостью, будто сказал ему что неверное, но веление исполнил. Бритые казаки развеселились, принялись угощать хмельной брагой, но Петр гаркнул:

– Спать, братцы! Завтра выступаем.

И, словно услышавши его, Тара замерла – до самого утра.

* * *

На сенокос казачьи женки поехали вместе с ружниками. Старых, увечных казаков не брали в походы, жили они с семьями, иногда при чьем-то дворе, были на руге – царевом содержании.

Княжий луг, где, как сказывали, в былые времена охотились сыновья сибирских ханов, ныне кормил коров, лошадей да овец – многие тоболяки держали скот. Напоенные водами Тобола, Иртыша, Княтухи, других речек да ручейков, здесь буйно росли вязель, костырь, мятлик, медовые соцветия таволги, а там, где травы подбирались к самой водице, – белый да розовый клевер.

Домна веселила стариков и отроков. Коса так и ходила в ее руках. И откуда выросшая в сонмище срамница умела все? И ловушки насторожить, и траву скосить, и жеребенка вытащить из кобылы, когда та не могла разродиться… Сусанна всякий раз дивилась подруге и ощущала в той превосходство, какую-то неясную, неодолимую силу. Не завидовала, не пыталась показаться лучше Домны. Скорей напротив, тянулась к ней и пыталась уразуметь, как возможно такое.

Сама она боялась косы, будто выросла не в деревне. Велели ей раскидывать траву, чтобы высушилась на добром солнышке, глядеть за мальчишками, что так и норовили побежать за кузнечиком или птенцом, коих постоянно спугивали косцы. Фомушка и Тимоха были счастливы, как вся разновозрастная детвора, что помогала взрослым.

День катился уже к закату, когда случилось несчастье. Тимоха, сущий бесенок, стащил косу одного из стариков, что, уставши, сел передохнуть под дерево. Свистнул, за ним побежала вся ватага, пока не хватились. И там, вдали от взрослых глаз, принялись они похваляться удалью – кто быстрее да чище скосит.

– А-а-а! – разлетелся над рекой крик.

Сусанна вздрогнула и, различив голос одного из сынков, помчалась к берегу Иртыша. Словно наседка, сгребла враз обоих, запричитала: «Что? Что? Целые?»

Тимоха шмыгал носом, но крепился: разреветься значило осрамить себя перед народом. Сусанне бояться было нечего: она, всхлипывая, отрывала куски льна от нижней своей юбки, ругала «огурялу[104] бездумного» и пыталась затянуть порез в три вершка, что шел вниз от грязной коленки.

Домна отпихнула ее без лишних слов, полила водицу из чистого кувшина, приложила подорожника и еще каких трав, сорванных здесь же, на лугу, подула на руки, молвила: «Затянись, рана глубокая, помоги, землица добрая, аминь» и щелкнула Тимошку по лбу.

– Где Фома? – спохватилась Сусанна. – Фомушка!

– Вот он лежит, на травке, – охотно молвили детишки. – Как увидал братца, так и шмякнулся.

С Фомушкой все было куда проще: крикнули, ударили легонько по щекам, и тут же заморгал, родимый. Сусанна прижала к сердцу своему первенца, что-то пробормотала, ласковое, простое. А сын, только пришедши в себя, тут же вскочил, оттолкнув мать, огляделся на все четыре стороны, услыхал чье-то звонкое «хлюпик» и поскакал куда-то, словно испуганный зайчонок.

Сусанна рванулась было за ним, а Домна ее остановила:

– Погодь. Ему с тем жить. Дай привыкнуть-то.

Ночью, когда косцы уже разошлись по шалашам, наспех смастеренным из еловых лап и корья, Сусанна обнимала Фомушку и Тимошку – они давно спали – и все думала-думала, как обойдется судьба с ее сынками, пощадит ли. И молилась громким шепотом, призывая на помощь святых заступников.

– Ежели кровушки боится, какой с него казак, – ворвался в ее молитвы голос Домны.

Чуть не отправила ее туда, где собираются все болтливые да непристойные бабы, но вовремя остановилась.

* * *

Вновь струги качались на синих волнах, и сотники с десятниками матерно созывали людей. Путь лежал на юг, туда, где заканчивались русские земли и начиналась буйная степь с татарскими да калмыцкими кочевьями.

Приток Иртыша, Омь была тиха нравом.