Багряный рассвет - Элеонора Гильм

дальше рассказывал, чего сделает с той русалкой, что попросит она пощады. Ромаха его подзадоривал, Тараска смелел и смелел. Так, что даже привычный ко всему Афоня молвил: «Во паскудник», – и пнул его под зад.

Богдан с Харитошкой громко переговаривались: «Тараске рот надобно дегтем промыть». И шли за ним, словно решили нашептать что-то на след.

Старшие казаки одергивали, но особливо молодых не строжили. Знали: сынки борются со страхом своим, то чувство всякому знакомо. А заодно развлекают остальных – балагуры ценились, ведь долгие часы, дни, недели похода заполняли песнями, байками и всяким озорством.

* * *

– О прехвальный и пречудный пророк Божий Илия… Избави вся грады и веси Отечества на-а-ашего от бездождия и глада… от нашествия врагов и междоусобной брани.

Третью седмицу не было дождя. Хлеба и луга начали сохнуть, а народ – роптать.

По Казачьей и Русской слободам тек крестный ход. Впереди всех – Илья-пророк с длинной седой бородой, и взор его проникнут жалостью и состраданием ко всему роду человечьему. Батюшка Варфоломей и служки шли с иконами да крестами в руках, а следом – бабы, дети, девки, старики, каждый с молитвой и просьбою о дожде.

Средь той толпы затерялись Сусанна с сынками, Домна, вдовица Олена, пухлощекая Иринья с подругами-татарками – и все, кто молил Небо о милости.

– Ежели так пойдет, без хлебушка своего останемся. А с Расеюшки его пока дождешься! – вздыхала какая-то баба и вытирала обильный пот.

Сусанна и Домна поддакивали и тут же шептались меж собою.

– Как говорится про нашествие врагов, так у меня все внутри сжимается. Сама не своя проснулась…

– Не нуди попусту, макитрушка ты моя. Все у наших хорошо будет, – успокаивала Домна, а по глазам видно было: тревога и ее снедала.

– Илья – там, на небе, на колеснице едет? И три огненных коня у него? Да, матушка? – вопрошал Тимошка и запрокидывал голову, чтобы разглядеть пророка.

– Молись ему, молись всей душой, сынок, – отвечала глупая Сусанна.

Не ведала она, какая колесница у Ильи-пророка, какие кони – верно, не хуже казачьих – знала только, что надобно просить защиты… И усмирять свое бьющееся сердце.

Солнце только поднималось над городом, а в воздухе уже стоял зной. Пыль взвивалась от нескольких десятков ног, что шли по городу. Какой-то комок поднимался к горлу, и чернота плыла перед глазами, будто темная туча.

– Худо мне, Домна, – внезапно молвила Сусанна. – Голова кружится.

– Ты обопрись, макитрушка. Ужели тяжела?

– Душно, ой душно, – шелестело по людскому потоку.

– Нет во мне ребенка, – с усилием молвила Сусанна и отвела глаза от горячих всполохов, что расползались по небу на востоке. – Страшно мне, Домна, страшно.

А та ничего не ответила, только сжала крепче ее руку, и липкий пот градом тек по спинам. С иконами и молитвами дошли до речки Княтухи, молились и целовали крест, а батюшка Варфоломей освящал воду. Потом крестный ход потек до Иртыша. Вновь и вновь славили Спасителя, Божью Матерь, Илью-пророка.

И когда повернули к храму, Тимошка вдруг закричал, указывая на запад:

– Глядите, тучи!

Верно, пророк даровал чудо. Ветер гнал на Тобольск темное, благодатное стадо, и скоро земля, иссушенная, замученная, должна была насытиться влагой.

* * *

Начинался новый день. Багрянец как-то сразу, одним всполохом охватил все: небо, пожелтевшую степь, блеснувшую вдали полоску воды – Большие Чаны, соленые, малопригодные для жизни. Синий стяг со смелым львом и благородным инрогом стал кровянистым, словно обещал скорую битву.

Тарский священник, с длинной косматой бородой, шире в плечах, чем иные казаки, отслужил молебен да благословил на ратные подвиги. Иные успевали исповедаться да покаяться. Кто ж знает, не сложат ли тут буйну головушку…

На севере, в родной сторонке, клубились темные, похожие на раскормленных коров тучи. Служилые вздыхали, тоскуя по дождю, что студит разгоряченное от дороги тело. Чистые рубахи, надетые с утра – перед боем всякий раз обряжались, словно на праздник, – успели пропитаться по́том.

– Стой! – донесся зычный крик.

Служилые остановились, ожидая привала, но самые остроглазые углядели что-то человечье, копошащееся, и, предваряя крик боярского сына «Татары!», стащили пищали, выхватили сабли. И, вмиг забыв про досужие разговоры, смех и все, что было до того, пошли на врага.

У Больших Чанов и верно оказалась ставка Аблайки. Вдоль озера и ручейков, что впадали в него, стояли юрты: большие белые – знати, поменьше да серого войлока – воинов попроще.

Но некогда было выглядывать, сколько юрт да ворогов, некогда было ужасаться – сюда, под соленое озеро, пришла малая часть русского войска. А ежели не сдюжат? Так и полягут здесь, на чужой землице… Но это все потом…

Пятьдесят глоток исторгли крик, в нем было «С нами Бог», «Не боись» – потом. А татары уже шли навстречу – и на конях, и пешие, застигнутые врасплох и злые.

* * *

Воротились домой.

Сусанна, внимая перестуку дождя по крыше, устланной дранкой, прогнала хворь и тревогу свою. Замесила тесто, напекла караваев из свежей мучицы, кою накануне привез Карпуша.

Слюнки текли у всякого, кто шел по Луговой улице. Да что там, над всем Тобольском плыл запах ржаного хлеба, печенного из зерна нового урожая, – сытный, манящий дух, его не спутать ни с чем иным.

– Матушка, еще хочу! – Тимоха все не мог наесться, отламывал от каравая кусок за куском, хлебал квас, и мордочка его была довольнешенька.

– Не жадничай! – велела она. – Лезь на полати.

А тот неожиданно расквасил губы и заревел, громко, утирая кипучие слезы.

– Ты чего же, Тимошка, Тимошенька? – повторяла она, гладила двойную макушку, успокаивая чужое дитя, что стало своим. – Ты же казачий сын, казаком, а потом атаманом станешь. Да, Тимошка?

– Ты не матушка мне? – вдруг сказал маленький, совсем неразумный мальчонка и шмыгнул. – И он… не батюшка?

– Отчего не матушка? Отчего не батюшка? Что ж ты говоришь-то?

– Фомку жалеешь, а меня… – И мальчонка опять разревелся. – И хлеба не даешь!

Сусанна забыла о своих страхах да тревогах, растолковывая Ромахиному сынку, как она заботится о нем, как радеет за каждого из своих деток.

– Ежели много есть, так кишочки завернутся – и все. Я однажды так наелась зерна с голодухи, чуть не померла.

Тимошка недоверчиво сверкал темными глазами, шмыгал и не отпускал мамку. С чего он взял, что был не кровной родней? Подслушал взрослые разговоры? Углядел приязнь в глазах Ромахи, что невольно выделял сынка своего из всех детишек?

Сусанна долго сидела с младшим сынком – уж давно закатилось солнце, и в избе было темным-темно,