Багряный рассвет - Элеонора Гильм

Ромаха кивнул, осушил бутыль до дна и зарыдал. Товарищи не смеялись над ним, не подначивали, но и не утешали. Всяк знал, что мужское горе тяжелее бабьего.

Богдан так не мог. Стыдясь, он ушел от костров подальше, в темную степь. Там полночи сидел, глядел на звезды. Думал о Петре, что нашел вечный покой в соленых водах чужого озера, о синеглазой Нютке, о Полюшке, о Фомке, и вытирал слезы.

Когда солнце показало краешек свой над степью, Богдан решил, что будет надежным помощником семье своего десятника. Не осрамит память его и будет биться во славу государя – и во славу Петра Страхолюда.

* * *

Илья-пророк отмерил водицы вдоволь – словно копил ее в огромных чанах, а потом взял да опрокинул на Тобольск. Весь день лил дождь – впору было молиться о солнце да тепле. Следом поминали о потопе, о большом разорении Подгорья и тут же удивлялись, что минул уже год. Старикам казалось, то было вчера, а молодым – давно, словно бы не с ними.

– Не затопит нас река, – молвила Сусанна на следующий день после заутрени.

К ее удивлению, бабы и не думали возражать, а Домна велела:

– Слушайте, макитрушки, она завсегда наперед знает.

Захотелось молвить что-то дикое, грозное – совсем как пророк, что владеет молниями. Сусанна сказала подругам: «Приглядите за детишками» и, словно безумная, помчалась прочь от храма, от людей, от своего дурного дара, что нес непокой и сумятицу.

Далеко она не убежала – только до самого конца улицы, туда, где начинались луга. Недавно скошенные, они вновь набирали зелень и силу. Сусанна села на пригорок, мокрый, но пригретый солнцем, закрыла лицо трясущимися руками.

Ей хотелось закричать на весь простор, на Княжий луг, на полноводный Иртыш и его притоки, большие и малые, на леса, что вздымались за городом: «Вернись!»

Да что кричать, ежели не услышит?

Да что плакать, ежели ничего не изменить?

Вернулась она, когда солнце поднялось высоко над городом и высушило Тобольск. Евся накормила детвору и кур, выстирала тряпицы и сейчас, кряхтя, развешивала рубашонки по двору. Остячка не сказала ни слова, только поглядела на Сусанну жалостно и молвила:

– Пусть их спасет Белый Старик[108].

– Господь милосерден, – отвечала Сусанна.

И сама не верила этим речам. Закрывала глаза и видела тысячу раз, как муж ее падает, пронзенный стрелой. Иль саблей, иль пулей… Он скатывался с обрыва, тонул, умирал по-разному. Сусанна сходила с ума и просила о милости: боле не думать о том, не чуять несчастья.

* * *

Афоню на сходе выбрали новым десятником. Он поклялся беречь своих людей, быть честным и справедливым. «Но до Петяни мне далеко», – сказал он, и никто не возражал.

Много потов сошло, пока встретились с большим отрядом, пока воеводы решили, как воевать татар, а утром на Бориса и Глеба[109], под их же знаменами, с новыми силами пошли на врага.

Теперь сражались еще злее. Мушкеты плевали пули метко, без промаха, сабли словно сами собой взлетали и рубили врага. Богдан был трижды на волосок от гибели – от кривой сабли, стрелы и ножа. Но его словно кто берег.

Уцелел и весь оставшийся десяток Петра Страхолюда.

После сражения они с разрешения боярского сына Прокофия Войтова исходили вдоль и поперек топкий берег озера, шарили в воде, ныряли на дно – и все, словно сговорившись, молчали о надежде отыскать десятника живым.

– Волешка, живой? Живой, черт вогульский? А Петр где?

Афоня, обнаруживши товарища в зарослях тростника, принялся обнимать его, тормошить и повторять: «Петр где?»

Тот молчал. Шея его была залита кровью, губы белы. Он шевелил ими без всякого звука и тихонько всхлипывал. По всей видимости, Волешка сидел здесь, в зарослях, четыре дня. Как не свихнулся-то?

– Петр где?

– Нет его. Утянуло на дно, сам видел. И татары тут рыскали…

Волешка отогрелся у костра, выхлебал миску каши и принялся виниться, что не помог десятнику. Он причитал всю ночь и следующий день, будто баба-плакальщица, пока Афоня не треснул его сначала по одной щеке, потом – по другой и не залил в глотку вина.

– Дай-ка ему снадобье какое, чтобы не уросил, – велел он тяжело.

А Богдан вовсе и не думал вытаскивать котомку со снадобьями. Он просто обнял вогула, будто брата, и слушал его жалобы и всхлипы, пока оба не заснули под треск костра и жужжание мошек.

* * *

Ночи ее были темны и беспроглядны. Не приходил к ней старик с седой бородой. Сусанна боле не плакала, не просила мужа остановиться и воротиться домой.

– Да чего ж ты навыдумывала себе! – высмеивала Домна.

Будто забыла, что сама вновь и вновь говорила женкам казачьим, как велик дар Сусанны.

– Вернутся муженьки наши. Слышу, как стучат их сапоги, как смеется Афоня и укорачивает его жеребячий смех Страхолюд.

Рядом гудели базарные ряды. Торговец рыбой обещал, что налимы и карпы прямо из ледника и вовсе не подтухли, но запах говорил об ином.

Было здесь на что поглядеть: баранки, калачи, копченые окорока, седла и уздечки, тюки с тканями – от самой простой крашенины, изготовленной здесь же, в посаде, до яркой парчи из Персии и китайских шелков. Поодаль высились амбары с хлебом; купцы привозили его из России и продавали, когда свой у тоболяков заканчивался, а царево жалованье застревало где-то на переправах да волоках.

На большом, крытом дорогой камкой прилавке бухарцы выложили заморские пряности и сласти, зазывали гостей:

– Прийди да попробуй.

– Пойдем-ка, макитрушка моя, – велела Домна и потащила Сусанну в лавку.

– Ничего не надобно.

Неохотно ступила на порог. И замерла. Сусанна будто перенеслась в прошлое, в солекамскую лавчонку толстого, добродушного перса, что забавно выговаривал ее имя. Когда-то матушка ходила туда за иноземными травами и пряностями, и маленькая Нютка замирала у кувшинчиков и свертков, что тешили ее нюх.

– Смотри, какое маслице, пряное, сладкое. Сколько?

Домна посмурнела, услыхав цену.

– Бухарин, уступишь в цене? А ежели так? – Она широко улыбнулась и тряхнула грудью, обтянутой светлой рубахой.

– Домна, пойдем!

– Сторгуемся?

Бухарин, невысокий, чернявый, помотал головой, но второй, постарше да покрупнее, неожиданно улыбнулся:

– Алтын – и по рукам.

– Две копейки!

Домна принялась искать в кошеле, привязанном к поясу, медяки. Сусанна добавила полушку, потом вторую. Когда кувшинчик – крохотный, восточной работы, – оказался в алчущих руках Домны, бухарин неожиданно молвил:

– Казачьи женки?

– Казачьи! Может, чего