Багряный рассвет - Элеонора Гильм

6. Плач

С самого утра Евся была сама не своя. Принялась за уборку – охнула и схватилась за спину. Пошла во двор – чуть не упала, запнувшись о псов, что устроили веселую возню. Взялась за огурцы – один, другой, третий в бочку, сверху соли своей, тобольской, да чуть не опрокинула все.

– Угомонись, посиди, – велела Сусанна, и голос ее был строг. Она еще не забыла про волка, про своих детишек, что молились языческому идолу.

Евся спорить не стала, зашла в избу, держась за стены, словно враз обессилела. Замерла, как испуганная птичка, прижала к себе Полюшку – та, почуяв ее страх, ласково запела про новую зыбочку и дитятко. Евся подпевала, а потом песня ее перешла в тихий стон.

– Доченька, милая, пойдем-ка к соседке.

Сусанна увела Полюшку, что вопила и вырывалась. Так ей хотелось остаться в избе да узнать, отчего тетка Евся так стонет и откуда взялось озерцо меж ее ног.

* * *

За окном собирались тучи, потемнело, хоть день был в самом разгаре. Евся что-то повторяла по-своему, по-остяцки. И не могли ее понять сквозь раскаты грома ни Сусанна с Домной, ни женка Ивашки, пухлощекая Иринья. Роженица стонала, отказывалась лечь на банный полок и раскрыть колени, все металась по бане, хваталась за стены и повторяла:

– Юхут! Юхут.

А снаружи грохотало в лад с этим трескучим словом.

– Угомонись ты, макитрушка, – просила Домна.

Сусанна гладила Евсю по плечу, просила лечь на приготовленную льняную тряпицу и успокоиться.

– Юхут, – мотала головой Евся. И вновь кружилась по бане, примеряясь то к стене, то к полку, то к двери.

– Стоя рожать хочет. Вот дела! Слыхала, что макитры местные так… Ну Евся! – хохотнула Домна, хлопнула себя по бедру и велела: – Девку не оставляйте.

Она вышла из бани, по двору, а потом по улице понеслось ее зычное: «Помогите казачьей женке», а Сусанна вздрогнула. Что-то особое, таинственное, виделось ей в том, что на Петровом подворье собрались дочери разных народов, словно связанные какими-то нитями.

– Гляди-ка! – Домна ворвалась в баню, поставила перед Евсей нечто вроде высокой лавки – два крепких колышка с перекладиной. – Такое надобно?

Евся кивнула, пробормотала «Юхут», и улыбка скользнула по ее потному лицу. Она встала на колени, оперлась на юхут, словно на грудь любимого.

– Кричи давай! Скажи ей, что кричать надобно, – велела Домна, будто ее голоса остячка не слышала. Хотя так оно и было.

– Давай, Евсюшка, давай, милая, – повторяла Сусанна.

– Вопи! – велела Иринья.

Потом все четыре бабы закричали – дружно, в один русско-татарско-остяцкий голос. И гром вторил им, словно помогая появиться на свет Евсиному дитя.

Иринья ушла домой. Домна уселась прямо на полу, заснула, и храп ее был подобен мужскому.

Сусанна осталась рядом с остячкой, шептала что-то успокаивающее – то ли заговоры, то ли просто бабьи причеты, вытирала пот и обещала, все будет ладно, и дочка скоро явится на свет.

Она была права. Давно настала ночь, солнце, не видимое в темном мороке туч, скрылось за лесом, когда Евся родила дочку. Та сначала молчала, а потом загорланила так, что залаяли псы, спрятавшиеся от непогоды.

* * *

Лил дождь, неистовый, страшный. Такой редко случается накануне Успения[110]. Но если приходит, то поит землю теми соками, кои не нужны ей, размачивает корни, плодит гниль.

Сусанна намаялась за целый день так, словно сама исторгала дитя. И сейчас стояла на крыльце избы, вдыхала свежий, пьянящий воздух, бездумно обозревая затянутую серой пеленой округу. Ее снова и снова прорезали упругие струи. Пахло листвой и зеленью, пылью, что прибита водой и обратилась в грязь.

Рядом она ощутила лохматый бок, улыбнулась – Белонос, учуяв ее, тут же подбежал по старой привычке.

Из избы доносились звуки – плескалась водица. Проснувшаяся свежей после короткого сна Домна громогласно говорила, тут же смеялась, а Евся тихонько ей отвечала. Потом недовольно пискнуло дитя, и обе бабы затянули что-то ласковое, напевное.

На улице было пусто, все живое попряталось под крышу. В соседнем дворе кричал ворон – и Сусанна пожелала ему захлебнуться злобным карканьем.

От серой пелены отделились две фигуры, прошли по улице, увязая в грязи и бурных потоках. Они явно спешили к воротам Сусанны. Кольнуло: «Петр? Петр?!», но тут же, зоркая, углядела, что нет средь них высокого да широкоплечего.

Стукнуло сердце: «Знала, я все знала». Не выказывая ни малейшего желания встретить у ворот, она так и стояла, ждала гостей. Наконец они подошли, мокрые, словно бездомные псы.

– Здравствуй, Афоня. Здравствуй, Богдан.

Казаки молча поклонились.

– Домна как раз здесь, у меня… Евся-то родила.

Но дождь словно смыл их ответные речи в Тобол, Иртыш и малые реки.

– Вернулись? А Петр мой где, у воеводы? Волешке сказать надобно, отец он теперь. Позвать его надобно. А Петр – где?

Дождь стал тише. Богдан стер с лица капли, и Сусанна углядела на его лице что-то тяжелое, жуткое, сулящее беду. Беду, о коей она давно знала.

Но продолжала так, будто не видела снов, не чуяла ничего:

– Вы что такие хмурые? Татар не побили…

Но, тут же забыв, о чем говорила, принялась с прежней настойчивостью повторять:

– Муж мой где… А вы чего глядите? А-а-а?!

Наконец старший из них оборвал ее муки простым и ясным:

– Муж твой на озере Чаны… Нету больше Петра.

– Господи, упокой душу его. Нюта, будь сильной, – добавил Богдан, словно был взрослым и знал, что такое сила и что такое слабость.

– Нет его? Как нет? Шутишь, Афонька, да, шутишь? И ты, Богдашка, чего шутить вздумали!

Внезапно что-то темное, душное заволокло Сусанну. Она бросилась с кулаками на мужнина друга, принялась бить его по плечам, по лицу, по рукам, а он стоял неподвижно, только повторял: «Нютка, макитрушка наша».

Наконец Богдан оттащил ее, прижал к себе, велел: «Горюй», – и сам заревел как мальчишка. Сусанна сначала отталкивала его, кричала в голос, а потом обвисла на руках и заскулила, тоненько, как потерянный щенок:

– Петр… Сказывал, доколе камень тонет, не оставлю… Я верила. Как же я без тебя? Как?… Отчего не послушал меня?

Дождь внезапно пошел вновь. Но не мощными наглыми струями, а другими, тихими, жалостливыми.

Кто-то сказал:

– Богородица с тобою плачет. Вишь как, Сусанна.

Кто-то из мужиков протянул ей мешок, тяжелый – мол, то доля Петра.

И не поняла, и не слышала, и не разумела ничего. Будто лишилась разом