Багряный рассвет - Элеонора Гильм

– Не слышал он! – резко сказала Сусанна и утащила подругу.

Увидела в глазах бухарина, что знает он что-то гадкое про русский поход против татар, что торг Домны окажется ненужным.

И была права.

Вослед им раздался окрик:

– Победит Аблай-хан, вдовами будете.

Сусанна бы вернулась и выцарапала ему глаза, да подруга успокоила ее и сказала, что казачьи сыны придут да спросят с него, мало не покажется. Жить на государевой, русской земле, выручать рубли – и дерзить женкам служилых. Где ж такое видано?

После того дня Сусанна стала оплакивать мужа, никому о том не говоря, втайне. И оттого было еще тяжелей.

* * *

– Сбереги тятьку, сбереги.

Какой-то шепоток раздавался в хлеве. Сусанна со стоном разогнула спину, прислонилась к косяку – хозяйство само себя не обиходит. Поздним вечером уже не ходила по двору, а тут решила проведать живность. Будто что-то жгло, надобно сходить, хоть и силушки нет. Она сделала шаг – и вляпалась во что-то мягкое, теплое.

Нагнулась – и еле сдержала крик. Что за пакость? Кто погубил цыпленка? Лисы? Котище дочкин?

– Волк, волчушка, подсоби.

Голос Тимошкин, звонкий, хоть и молвит шепотом. Да что ж творится-то?

– Волк, волчонок, сбереги наших…

Когда глаза Сусанны привыкли к темноте, увидала жуткое. Трое детишек ее стояли на коленях перед чем-то махоньким, во тьме и не разглядеть.

– Это что ж такое-то? – закричала она, не сдерживая себя. Как увидала, так в холодный пот бросило посреди вечернего зноя.

– Надобно просить за наших…

Тимошка аж побелел от испуга – не видал ее в таком гневе, но все ж принялся оправдываться, а следом и Полюшка.

– Евся сказала, защитит.

Пакостные детишки вытащили из сундука крохотного волка, искусно выточенного из камня. Когда-то он был подарен Петру Страхолюду вогульским князем – от удивления, что один казак одолел зубастую стаю. Теперь стоял тот каменный волк в чистом уголке хлева, на подстилке из луговых цветов и трав. И морда его – попробуй разгляди – мазана была красным.

Кровью?!

– Это вы цыпленка… – закричала вновь Сусанна.

Тут досталось всем – и пакостному Тимошке, и безгласному Фомушке, что и не пытался оправдать грех, и крохе-дочке – она упорствовала больше всех и, даже когда мать шлепала ее по круглой гузке, все повторяла: «Надо, чтоб батюшка, Богдан, дядька Волешка да все пришли».

Долго сказывала им Сусанна, как велик сотворенный грех. Молились они вогульскому идолу и просили у него помощи. Так нечистый и овладевает душами. Наутро Сусанна повела их к батюшке Варфоломею – чтобы наставил детские души и увел от скверны.

Волка, обмазанного цыплячьей кровью, хотела выкинуть, да побоялась гнева сил, неведомых ей.

Отдала Евсе, крещеной басурманке, велела унести куда подальше. Сказала пару ласковых слов, велела молиться. Отвесила бы затрещин, чтобы не искушала детей, не ввергала в грех неразумными речами.

Пожалела – подруга ведь, да еще на сносях.

* * *

Победу русское войско добыло, как и обещал Прокофий Войтов.

Татар и калмыков побили.

Ставку Аблая у соленого озера Чаны разгромили и сровняли с землей, только сам хан и ближайшие тайши его успели бежать.

В брошенных становищах нашли немало ясырей – увести или перебить всех татары не успели. Средь пленных были мужики – исхудалые, в шрамах, но готовые взяться за весла иль сабли. Бабы и девки, осрамленные, но живые. Детвора – иные по-татарски лопотали бойчей, чем по-русски. Богдан и другие характерники залечивали пленникам раны, шептали заговоры от лихорадки – помогали несчастным.

Хан оставил в ставке своей и многие богатства: дорогую посуду, серебро, телеги, мягкую рухлядь, верблюдов и баранов – иных прирезали, иные разбежались по округе. Казаки с довольным гиканьем ловили их и приводили к лагерю. По велению воевод десятую часть добычи делили на всех. Людям Петра Страхолюда досталось не меньше остальных. Афоня, прибрав самое ценное, сказал: «То вдове Петра».

Волешка пошел к самому Прокофию Войтову и получил дозволение остаться здесь, у озера, с казаками Тарского городка, хоронить погибших и сыскивать тело Петра Страхолюда. Богдан просился с ним, но Афоня не пустил, сказал, одного могильщика с них достаточно.

* * *

– Ежели не ты, не ваш десяток, так и сгинула бы у татар… Суженый ты мой, навек твоей буду.

Ветер надувал паруса, и струг быстро шел вперед – в кои-то веки без весел. Виня тихонько вздохнула и прижалась, будто напоминая Богдану: он не только потерял, но и обрел.

– Поди спать! – велел резко, хоть и чуял, что девка готова отблагодарить его за чудо спасения.

Виня все же прижалась к нему теплыми, земляничными губами. Он ощутил, как мягка ее грудь, как податливы бедра. Не девка уже – да он о том страдать не будет. Богдан ответил Вине, забыв, что прогонял.

Сейчас казалось недостойным памяти павших миловаться. Да отказаться не было сил…

Его губы и руки словно знали, что надобно делать. Оказалось то слаще меда, шибче быстрой езды на ретивом жеребце. Кто-то шепнул и гадко хихикнул – поди, Тараска иль кто еще из молодых, но Богдан не мог уже остановиться. Виня впивалась в него пальцами, будто тонула, а он один мог спасти.

После девка оправила рубаху, улыбнулась грустно – он различил и в темноте. «Сказать, что свадьбу по осени сыграем? Что не оставлю ее?» – подумал Богдан, но не мог вымолвить ни слова – так сладко было то, что растекалось по его телу – от макушки до перстов.

– Суженый мой, Богом данный, – вновь прошептала Виня. – Только твоей буду.

А он поцеловал девку и молча согласился.

Виня укуталась в его кафтан и уснула. Богдан все глядел на небо, темное, закрытое тучами, слушал плеск водицы, трепыхание паруса на холодном ветру и недовольный скрип щеглы.

Недавно пережитое, сладкое, медовое, ушло куда-то вдаль. А он, единственный сын Фомы Оглобли, думал о другом, важном, терзающем его душу. И, пытаясь средь заговоров и тайных слов обрести покой, возвращался к одному и тому же.

Вовсе не ощущал себя великим воином, достойным наследником своего отца. Слаб, суетен, подвержен страстям. Слишком мал для того большого, что обрушилось на него и еще несколько десятков новиков, сынов казачьих, что впервые бились с врагом, умирали и видели смерть. И пока не могли принять ее, согласиться с милостивой волей Неба, ибо лишь в этом есть высшая мудрость воинства.

Познав с Виней опьяняющую сладость жизни, он