Багряный рассвет - Элеонора Гильм

Была не здесь, на крыльце своем, а в большом храме, средь тысяч свечей, вместе с Богородицей, со Святой Сусанной, со всеми девами, женами и вдовами, что оплакивали мужей своих, сыновей, всех, кто был рядом – только руку протяни – и внезапно очутился на той стороне реки, в Царстве Божием. Потерян был отныне для живых, обретен для милости Господней и Вечной жизни.

7. Вопреки смерти

Зима 1629 года выдалась ранней. Когда Иртыш покрылся ледяной коркой, когда берега его укутал белый пушистый снег, стало легче и Сусанне. Слезы, пролитые по мужу, остались там, в летних дождях и грозах, напоили землю, стекли в реку и обратились в лед.

Она привыкала жить без мужа – словно к тому можно было привыкнуть. Каждое утро открывала глаза и, заново вспоминая, что Петра больше нет, цепенела.

Так, оглушенная горем своим, и жила.

Хлопотала по хозяйству, пекла блины, заплетала дочкины косы, чинила сыновьи рубашонки, что покрывались дырами словно сами собой. Кормила кур, корову с теленком – их так и не решилась свести на базар. Принимала помощь Ромахи, он каждое воскресенье являлся спозаранку и выполнял всю мужскую работу.

Перечитывала письмецо из далекой заимки у подножия Камень-гор: «Дочка моя милая, голубушка моя, отчего так жизнь бьет, хоть молюсь за тебя и детишек твоих денно и ночно… Обнимаю, зову тебя, опять зову. Сказывала, зачем осталась в далеких землях, не под моим крылом, зачем тебе казак…»

Дальше черкано, видно, мать ругала Петра Страхолюда, а потом, вспомнив, что о мертвых нельзя худо, вымарала все. Сусанна не могла на нее обижаться – знала, отчего мать так сурова.

«Приедет за тобою да детками твоими отец по зиме или лете. Не перечь матери, езжай к нам, к отцу, матери да сестрице». Так дальше и дальше, словно чернила и сила материнской руки не заканчивались.

Представляла, как уедет из своего дома, из Тобольска… Уедет от мужниной могилы и места, где захоронен сынок, – и убирала письмецо в сундук.

Всякую пятницу приходили Домна и Евся. Она принимала их со всей сердечностью, улыбалась шуткам. В шесть рук они пряли, ткали, шили.

Успокаивала псов, что посреди ночи поднимали лай.

Шугала дочкиного кота: тот, принесши к порогу мышей, требовал сметаны и свежей куриной требухи.

Сусанна вела себя так, словно она жива. Словно она справилась. Словно забыла за эти два скудных месяца своего любимого мужа и обратилась к будущему.

Да разве можно забыть?

Разве можно стать равнодушной, разве можно годы счастья обратить в тлен?

* * *

Сусанна чистила песком котлы да горшки. Дети крутились рядом. Братцы скакали, оседлав две метелки, изображали смелых казаков, Полюшка и ее свирепый друг недовольно щурились. Дочкины ручонки гладили кота, зарывались в его лохматую шкуру, и Сусанна боялась, как бы зверина не вцепилась в ее драгоценное дитя.

Вдруг Полюшка покрутила головенкой, рванула через скачущих братцев и встала супротив матери.

Сусанна подняла голову и улыбнулась. Но лицо дочки было серьезным.

– Матушка, Иисус восклес, да? И батюшка наш может?

Она посадила дочку рядом – на колени к матери та давно не шла, будто винила ее за то, что отец пропал. Сусанна была красноречива как никогда. Убеждала дочку, что батюшкина душа там, на небесах, что почившие восстанут лишь в День Страшного Суда. О том знала немного, из проповедей священников да Петровых рассказов, но попыталась молвить что-то внятное деткам.

Братцы, услыхав речи ее, затихли. Тимоха слушал ее, да все не верил – видела по упрямо сжатым губам, по тому, как впивался сильными пальцами в лавку. Фомушка был тут же, он кивал своей стриженой головенкой, и неясно было, кому он поддакивает – матери или братцу. А доченька, малая кроха, послушала да пошла туда, где лики Богоматери, Иисуса Христа и Апостола Петра взирали на глупых маетных спорщиков.

– Восклеси! – сказала она. Будто не просила – приказывала.

Святотатство, грех, не понимает дочка ничего, кроха еще. Верит сердцем своим, что исполнят просьбу… Ее кот, будто поняв, что малая хозяйка просит что-то несусветное, принялся крутиться у ног ее и тихонько мявкать.

Полюшка постояла немного, ожидаючи ответа, и опять сказала, с силой, что поразила Сусанну:

– Восклеси!

А потом отпихнула от себя кота с яростью, кою и нельзя было представить в такой милой девчушке.

Фомушка, послушавши, встал рядом на колени и повторил то, что сестрица его по малости лет выдумала:

– Божечка, воскреси батюшку нашего Петра Страхолюда. Ты ведь можешь?

– Не может! – буркнул Тимоха так, что его услышала лишь Сусанна, и, сердито сопя, полез на полати – спать.

Той ночью слезы ее наконец оттаяли.

Сусанна измочила подушку. Внутри билось горькое: «Петр, как же так? Как я без тебя? Как?» А когда уснула, пришел к ней муж в синем кафтане – словно тогда, в девичестве. Только теперь не гладил, не целовал срамно, а обнимал, словно в последний раз, кормил спелой земляникой, просил уберечь детей.

И, словно не понимая, как ранит тем женку свою, обещал вернуться.

* * *

В храме еще молились. Несколько баб – молодых и постарше – ставили свечки и шептались меж собой. Сусанна услыхала «поход», «опять татары» и поняла: то ее подруги по испытаниям, женки служилых.

Она стояла поодаль, молилась. Явившись сегодня одна, без Домны и Евси, она ждала подходящего мгновения.

Наконец отец Варфоломей закончил разговор с какой-то сухонькой старушкой, похлопал ее по спине, сказав что-то успокаивающее. Богоявленский храм почти опустел.

– Батюшка, благослови. – Сусанна осмелилась подойти. Отец Варфоломей перекрестил и рукой своей, что совершает таинство причастия, накрыл ее подрагивающие ладони.

Благословлена?

– Батюшка, мучает меня… Сказать надобно, да не на исповеди.

– Говори, голубушка.

От ласкового его обращения Сусанне стало чуть легче. Круглое лицо батюшки улыбалось, и от всей фигуры его, тоже округлой, мягкой, словно исходил покой.

– Я… У меня… Сны вижу. – Она словно потеряла дар речи, но продолжала так же путано: – Вижу, кто сидит в бабьей утробе, сын или дочка… Знала, что потоп будет, когда все Подгорье… И что не будет…

Сусанна оглянулась: не слышал ли кто. Но в храме было пусто – только две старухи вдалеке молились и ставили свечи.

– И про мужа чуяла… Что умрет, умрет там, в чужих землях.

На том Сусанна споткнулась и умолкла, захлебнувшись жутким словом, к коему так и не привыкла. Батюшка кивал, пытаясь придать вес ее сбивчивым речам, глаза его были прикрыты, рука