Багряный рассвет - Элеонора Гильм

только тлела лучина. Сказать бы правду: рожден Параней, крестьянской дочкой, от Ромахи Бардамая, отдан на воспитание Петру Страхолюду. Нет в том лиха иль чего-то опасного. Мальчонке было бы лучше жить без вранья.

Но она так и не осмелилась.

Гладила его по темной головушке, шептала: «Сынок мой смелый, сынок мой ловкий». И знала, что однажды Тимофей придет к ней за правдой.

* * *

Горячее, багряное текло по лицу, а он и не чуял. Здесь, у озера, в ставке татарского хана Аблая, он наконец забыл о своем бесчестье, о долгих месяцах, проведенных в темнице, об обиде и страхе.

Петр был заодно со своей саблей, с острым ножом, что оказался сам собою в его шуе.

Был заодно с товарищами, что были ему как братья, – и Афоня, и Ромаха, сколько бы ни костерил его до того, и Волешка… Казаки, стрельцы – все, кто пришел сюда дать отпор, наказать за Тару и многие иные земли, пожженные, разграбленные, за взятых в плен мужиков, за поруганных девок и баб, за бежавшего из-под замка Ульмаса, за Якимку, ставшего предателем, – за все!

Тощий калмык с длинной, будто девичьей косой схватился за шею – оттуда лилась кровь. Кровавые пузыри показались на губах. Он что-то попытался сказать, а Петр его все равно бы не понял.

– Получай, вражья морда! – кричал Ромаха, и сабля его летала подобно быстрому соколу.

– Нонпыг![107] – вопил Волешка. И следом за вогульским следовало русское ругательство.

Они врезались прямо в гущу драки. Петр рубанул по худому татарину, что прижал к земле Афоню. Молодые казаки выручили Волешку, бросив наземь ворога, и рванули за двумя, что улепетывали со всех ног.

Петру подвернулся кто-то крепкий, мордастый, он занес над ним саблю. Тот ловко увернулся и молвил:

– Десятник. – И добавил по-татарски: «Ты прости, друг».

Сабля дрогнула в руках Петра. Ужели так… супротив бывших товарищей бьется?

– Зачем? Зачем ты?..

Для чего спросил, неведомо. Не думал ведь, что здесь, посреди кровавых рек, казак из его десятка, крещеный и раскрестившийся татарин Якимка, будет рассказывать ему, зачем предал товарищей, десятника и всех, кто ему верил.

Не дожидаясь ответа, Петр рубанул саблей: здесь или ты, или тебя. Но то ли удар был слаб, то ли рука его дрогнула, то ли Якимка был ловок и ожидал от десятника ярости. Не стал татарин отражать удар, объяснять или злобиться, просто рванул куда-то в сторону и пропал, скрывшись за многими бьющимися.

Петр замер на мгновение и вытер пот со лба – вокруг стоял крик, скрежет и стон. Он и дивился этой встрече, и досадовал на нее. Ведь здесь, на поле брани, надобно рубить врага, не думая, что он человек, что он дышит, боится, надеется и кого-то любит.

Сколь отважно бились русские, татары да калмыки им не уступали. Каждая пядь земли у озера Чаны напитывалась кровью, не разбирая, из чьих жил течет она – воинов хана Аблая или русских служилых, что явились сюда покарать ворога.

Сражались на песчаном, поросшем чахлой травой берегу и в самой воде, словно мало было тверди.

Оттуда раздался крик:

– Петр!

Не сразу углядел, кто. А потом рванулся на подмогу. Трое гнали младшего братца и Волешку от берега, словно пытаясь утопить, а те отступали, оказавшись слабее калмыков.

Петр ответил гортанным криком, рванул к товарищам, а воды словно не пускали его. Он замахнулся и бросил нож, тот воткнулся в широкий бритый затылок. Замахнулся саблей – и вдруг ощутил, как что-то острое кольнуло грудь.

Царапнуло? Пустое…

Но тут же потемнело в глазах, ноги стали словно не его, не Петровы, а чьи-то чужие, из песка и глины.

Ужели все?..

Он успел увидеть ворога, что резко повернулся да ударил его копьем, успел позвать Господа и апостола Петра, прошептать «Отче наш» и повалиться назад… А озеро бережно приняло и сомкнулось над его головой.

Жгучая боль в груди, перемешанная с соленой водой и страхом, окутала его и понесла далеко отсюда – туда, где женка ласково улыбалась и пекла караваи.

* * *

– Отступаем! – раздалось неожиданное, постыдное.

Богдан свирепо крикнул: «Нет!»

Харитошка рядом с ним закричал еще громче и ударил ворога так, что тот залил кровью все вокруг. Товарищи их тоже пытались сопротивляться этому зову, рубили и сами падали на чужую горячую землю.

Но вслед за тем крик повторился вновь, и они пошли прочь от юрт, от недорубленных врагов, от славы, что казалась такой близкой – только саблю протяни.

– Чего ушли! Это все Прокофий, все Беспалый! Струсил, падаль, – шептали меж собой казаки и стрельцы.

Как атаманы ни затыкали им глотки, тот шепот тек меж усталыми людьми, залитыми потом и кровью, что шли под палящим солнцем. Татары их преследовать не стали, им было не до того.

– Петр? Где Петр? – повторял Богдан.

И остальные казаки из Петрова десятка спрашивали о том же и не находили ответа. Было средь людей много таких вопросов – изрядно людей потеряли у соленого озера Чаны.

Остановились возле поросшего зеленой травой ручейка – напиться вволю. Тут же устроили пересчет людей: кто здесь, жив, а кто потерян.

– Где Петр? Кто видал его? – вновь вопрошал Афоня.

– Порубили братца, – ответил Ромаха. И глаза его были мертвы.

– Как порубили? А ты чего? – Богдан подскочил к Ромахе, чтобы тряхнуть его за ворот и ответить, отчего разрешил порубить их десятника. – Ты-то чего здесь, живой?!

Оттаскивали его от Ромахи, словно волка, а он все кидался, будто так ему было проще примириться с горем.

– Десятник наш там остался! И Волешка остался! – волновались люди Петра Страхолюда.

Волнение их растекалось по всему людскому потоку, что шел понуро, теряя силу, а обретя новую цель, вновь выпрямился и закричал во весь голос:

– Дозволь нам возвернуться! Дозволь, Прокофий! – Афоня чуть на колени не падал перед боярским сыном, и весь десяток молил его разрешить. – Хоть похороним по-человечьи.

Ибо не могли понять они, как оставить во вражьем озере своего десятника и товарищей.

– За всеми не возвернешься, – ответил им Прокофий.

Богдан чудом сдержался, чтобы не прошептать по следу его худое: пусть тени темные унесли сына боярского за тридевять земель. Да если бы унесли – кто бы отдавал приказы их сотне?

Они уходили все дальше от озера. Прокофий Войтов обещал им, что они туда возвернутся, всеми русскими силами ударят по врагу. Будет с ними победа, тогда и захоронят всех по-человечьи.

– Ты наверняка видал, что Петра порубили? – спросил Афоня уже